Литературная радуга

    Нам должно было спускаться еще верст  пять  по  обледеневшим  скалам  и
топкому  снегу,  чтоб  достигнуть  станции  Коби.  Лошади   измучились,   мы
продрогли; метель гудела сильнее и сильнее, точно  наша  родимая,  северная;
только ее дикие напевы были печальнее, заунывнее. "И ты, изгнанница, - думал
я, - плачешь о своих широких, раздольных степях!  Там  есть  где  развернуть
холодные крылья, а здесь тебе душно и тесно,  как  орлу,  который  с  криком
бьется о решетку железной своей клетки".
    - Плохо! - говорил штабс-капитан; - посмотрите, кругом ничего не видно,
только туман да снег; того и гляди, что свалимся в пропасть  или  засядем  в
трущобу, а там пониже, чай, Байдара так разыгралась, что и не переедешь.  Уж
эта мне Азия! что люди, что речки - никак нельзя положиться!
    Извозчики  с  криком  и  бранью  колотили  лошадей,  которые   фыркали,
упирались и не хотели ни за что в  свете  тронуться  с  места,  несмотря  на
красноречие кнутов.
    - Ваше благородие, - сказал наконец один, - ведь мы нынче  до  Коби  не
доедем; не прикажете ли, покамест можно, своротить налево? Вон там что-то на
косогоре чернеется - верно, сакли: там всегда-с проезжающие  останавливаются
в погоду; они говорят, что проведут, если дадите на водку,  -  прибавил  он,
указывая на осетина.
    - Знаю, братец, знаю без тебя! - сказал штабс-капитан, - уж эти бестии!
рады придраться, чтоб сорвать на водку.
    - Признайтесь, однако, - сказал я, - что без них нам было бы хуже.
    - Все так, все так, - пробормотал он, - уж эти мне  проводники!  чутьем
слышат, где можно попользоваться, будто без них и нельзя найти дороги.
    Вот мы и свернули налево и кое-как, после многих хлопот,  добрались  до
скудного приюта, состоящего из двух саклей, сложенных из плит и булыжника  и
обведенных такою же стеною; оборванные хозяева приняли нас радушно. Я  после
узнал, что правительство  им  платит  и  кормит  их  с  условием,  чтоб  они
принимали путешественников, застигнутых бурею.
    - Все к лучшему! - сказал я, присев у огня, - теперь вы  мне  доскажете
вашу историю про Бэлу; я уверен, что этим не кончилось.
    - А почему ж вы так уверены? - отвечал мне штабс-капитан, примигивая  с
хитрой улыбкою...
    - Оттого, что это не  в  порядке  вещей:  что  началось  необыкновенным
образом, то должно так же и кончиться.
    - Ведь вы угадали...
    - Очень рад.
    - Хорошо вам радоваться,  а  мне  так,  право,  грустно,  как  вспомню.
Славная была девочка, эта Бэла! Я к ней наконец так привык, как к дочери,  и
она меня любила. Надо вам сказать, что у  меня  нет  семейства:  об  отце  и
матери я лет двенадцать уж не имею известия, а запастись женой не  догадался
раньше, - так теперь уж, знаете, и не к лицу; я и рад был,  что  нашел  кого
баловать. Она, бывало, нам поет  песни  иль  пляшет  лезгинку...  А  уж  как
плясала! видал я наших губернских  барышень,  я  раз  был-с  и  в  Москве  в
благородном собрании, лет двадцать тому назад, - только куда им!  совсем  не
то!.. Григорий Александрович наряжал ее, как куколку, холил и лелеял; и  она
у нас так похорошела, что  чудо;  с  лица  и  с  рук  сошел  загар,  румянец
разыгрался  на  щеках...  Уж  какая,  бывало,  веселая,  и  все  надо  мной,
проказница, подшучивала... Бог ей прости!..
    - А что, когда вы ей объявили о смерти отца?
    - Мы долго  от  нее  это  скрывали,  пока  она  не  привыкла  к  своему
положению; а когда сказали, так она дня два поплакала, а потом забыла.
    Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович,  я  уж,
кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так его в лес и подмывает за
кабанами или козами, - а тут хоть бы вышел за крепостной  вал.  Вот,  однако
же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад;
потом раз, не сказав никому, отправился стрелять, - целое утро пропадал; раз
и другой, все чаще и чаще... "Нехорошо, - подумал я, верно между ними черная
кошка проскочила!"
    Одно утро захожу к ним - как  теперь  перед  глазами:  Бэла  сидела  на
кровати в черном шелковом  бешмете,  бледненькая,  такая  печальная,  что  я
испугался.
    - А где Печорин? - спросил я.
    - На охоте.
    - Сегодня ушел? - Она молчала, как будто ей трудно было выговорить.
    - Нет, еще вчера, - наконец сказала она, тяжело вздохнув.
    - Уж не случилось ли с ним чего?
    - Я вчера целый день думала, - отвечала она сквозь слезы, - придумывала
разные несчастья: то казалось мне, что его ранил  дикий  кабан,  то  чеченец
утащил в горы... А нынче мне уж кажется, что он меня не любит.
    - Права, милая, ты хуже ничего не могла  придумать!  -  Она  заплакала,
потом с гордостью подняла голову, отерла слезы и продолжала:
    - Если он меня не любит, то кто ему мешает отослать меня домой?  Я  его
не принуждаю. А если это так будет продолжаться, то я сама уйду: я  не  раба
его - я княжеская дочь!..
    Я стал ее уговаривать.
    - Послушай, Бэла, ведь нельзя же ему век сидеть здесь как  пришитому  к
твоей юбке: он человек молодой, любит погоняться за дичью, - походит,  да  и
придет; а если ты будешь грустить, то скорей ему наскучишь.
    - Правда, правда! - отвечала она, -  я  буду  весела.  -  И  с  хохотом
схватила свой бубен, начала петь, плясать и прыгать около меня; только и это
не было продолжительно; она опять упала на постель и закрыла лицо руками.
    Что было с нею мне делать? Я, знаете, никогда с женщинами не обращался:
думал, думал, чем ее утешить, и ничего не придумал; несколько времени мы оба
молчали... Пренеприятное положение-с!
    Наконец я  ей  сказал:  "Хочешь,  пойдем  прогуляться  на  вал?  погода
славная!" Это было в сентябре; и точно, день  был  чудесный,  светлый  и  не
жаркий; все  горы  видны  были  как  на  блюдечке.  Мы  пошли,  походили  по
крепостному валу взад и вперед, молча; наконец она села на  дерн,  и  я  сел
возле нее. Ну, право, вспомнить смешно: я бегал за нею,  точно  какая-нибудь
нянька.
    Крепость наша стояла на высоком месте, и вид был с вала  прекрасный;  с
одной стороны широкая поляна,  изрытая  несколькими  балками7,  оканчивалась
лесом, который тянулся до самого хребта гор; кое-где на ней  дымились  аулы,
ходили табуны; с другой - бежала мелкая  речка,  и  к  ней  примыкал  частый
кустарник,  покрывавший  кремнистые  возвышенности,  которые  соединялись  с
главной цепью Кавказа. Мы сидели на углу бастиона, так  что  в  обе  стороны
могли видеть все. Вот смотрю: из леса выезжает кто-то на серой  лошади,  все
ближе и ближе и, наконец, остановился по ту сторону речки, саженях во сте от
нас, и начал кружить лошадь свою как бешеный. Что за притча!..
    - Посмотри-ка, Бэла, - сказал я, - у тебя глаза  молодые,  что  это  за
джигит: кого это он приехал тешить?..
    Она взглянула и вскрикнула:
    - Это Казбич!..
    - Ах он разбойник! смеяться, что ли, приехал над нами? -  Всматриваюсь,
точно Казбич: его смуглая рожа, оборванный, грязный как всегда.
    - Это лошадь отца моего, - сказала Бэла,  схватив  меня  за  руку;  она
дрожала, как лист, и глаза ее сверкали. "Ага! -  подумал  я,  -  и  в  тебе,
душенька, не молчит разбойничья кровь!"
    - Подойди-ка сюда, - сказал я часовому, - осмотри ружье  да  ссади  мне
этого молодца, - получишь рубль серебром.
    - Слушаю, ваше высокоблагородие; только  он  не  стоит  на  месте...  -
Прикажи! - сказал я, смеясь...
    - Эй,  любезный!  -  закричал  часовой,  махая  ему  рукой,  -  подожди
маленько, что ты крутишься, как волчок?
    Казбич остановился в самом деле и стал вслушиваться: верно, думал,  что
с ним заводят переговоры, - как не так!.. Мой гренадер приложился...  бац!..
мимо, - только что порох на полке вспыхнул; Казбич  толкнул  лошадь,  и  она
дала скачок в сторону. Он привстал на стременах, крикнул  что-то  по-своему,
пригрозил нагайкой - и был таков.
    - Как тебе не стыдно! - сказал я часовому.
    - Ваше  высокоблагородие!  умирать  отправился,  -  отвечал  он,  такой
проклятый народ, сразу не убьешь.
    Четверть часа спустя Печорин вернулся с охоты; Бэла  бросилась  ему  на
шею, и ни одной жалобы, ни одного упрека за долгое отсутствие... Даже  я  уж
на него рассердился.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39