Литературная радуга

II часть

МАКСИМ МАКСИМЫЧ

    Расставшись  с  Максимом  Максимычем,  я  живо  проскакал  Терекское  и
Дарьяльское ущелья, завтракал в Казбеке, чай пил в Ларсе, а к ужину поспел в
Владыкавказ. Избавлю вас от описания гор, от возгласов,  которые  ничего  не
выражают, от картин, которые ничего не изображают, особенно для тех, которые
там не были, и от статистических замечаний, которые решительно никто  читать
не станет.
    Я остановился в гостинице, где останавливаются все проезжие и где между
тем некому велеть зажарить фазана и сварить щей, ибо три  инвалида,  которым
она поручена, так глупы или так пьяны, что  от  них  никакого  толка  нельзя
добиться.
    Мне объявили, что я должен прожить тут еще три  дня,  ибо  "оказия"  из
Екатеринограда еще не  пришла  и,  следовательно,  отправляться  обратно  не
может. Что  за  оказия!..  но  дурной  каламбур  не  утешение  для  русского
человека, и я, для развлечения вздумал записывать рассказ Максима  Максимыча
о Бэле, не воображая, что он будет  первым  звеном  длинной  цепи  повестей;
видите, как иногда маловажный случай имеет  жестокие  последствия!..  А  вы,
может быть, не знаете, что  такое  "оказия"?  Это  прикрытие,  состоящее  из
полроты пехоты и пушки, с которыми ходят обозы через Кабарду из Владыкавказа
в Екатериноград.
    Первый день я провел очень скучно; на другой  рано  утром  въезжает  на
двор повозка... А! Максим Максимыч!.. Мы встретились как старые приятели.  Я
предложил ему свою комнату. Он не церемонился, даже ударил меня по  плечу  и
скривил рот на манер улыбки. Такой чудак!..
    Максим Максимыч имел  глубокие  сведения  в  поваренном  искусстве:  он
удивительно хорошо зажарил фазана, удачно полил его огуречным рассолом, и  я
должен признаться, что без него пришлось бы остаться на сухоядении.  Бутылка
кахетинского помогла нам забыть о скромном числе блюд,  которых  было  всего
одно, и, закурив трубки, мы уселись: я у окна, он у затопленной печи, потому
что день был сырой и холодный. Мы молчали. Об чем было нам говорить?.. Он уж
рассказал мне об себе все,  что  было  занимательного,  а  мне  было  нечего
рассказывать. Я смотрел в окно. Множество низеньких домиков, разбросанных по
берегу Терека, который разбегается все шире и шире, мелькали из-за дерев,  а
дальше синелись зубчатою стеной горы, из-за них выглядывал  Казбек  в  своей
белой кардинальской шапке. Я с ними мысленно прощался: мне стало их жалко...
    Так сидели мы долго. Солнце пряталось за холодные вершины, и  беловатый
туман начинал расходиться в долинах, когда на улице раздался звон  дорожного
колокольчика и  крик  извозчиков.  Несколько  повозок  с  грязными  армянами
въехало на двор гостиницы и за ними пустая дорожная коляска; ее легкий  ход,
удобное устройство и щегольской вид имели какой-то заграничный отпечаток. За
нею шел человек с большими усами, в венгерке,  довольно  хорошо  одетый  для
лакея; в его звании нельзя было ошибиться, видя ухарскую замашку, с  которой
он вытряхивал золу из трубки и покрикивал на ямщика. Он был явно  балованный
слуга ленивого барина - нечто вроде русского Фигаро.
    - Скажи, любезный, - закричал я ему в окно, - что это - оказия  пришла,
что ли?
    Он посмотрел довольно дерзко, поправил  галстук  и  отвернулся;  шедший
подле него армянин, улыбаясь, отвечал за него, что  точно  пришла  оказия  и
завтра утром отправится обратно.
    - Слава Богу! - сказал Максим Максимыч, подошедший к окну в это  время.
- Экая чудная коляска! - прибавил он, - верно какой-нибудь чиновник едет  на
следствие в Тифлис. Видно, не знает наших горок! Нет, шутишь, любезный:  они
не свой брат, растрясут хоть английскую!
    - А кто бы это такое был - пойдемте-ка узнать...
    Мы вышли в коридор. В конце коридора  была  отворена  дверь  в  боковую
комнату. Лакей с извозчиком перетаскивали в нее чемоданы.
    - Послушай, братец, - спросил у него штабс-капитан, - чья эта  чудесная
коляска?.. а?.. Прекрасная коляска!.. -  Лакей,  не  оборачиваясь,  бормотал
что-то про себя, развязывая чемодан. Максим Максимыч рассердился; он  тронул
неучтивца по плечу и сказал: - Я тебе говорю, любезный...
    - Чья коляска?... моего господина...
    - А кто твой господин?
    - Печорин...
    - Что ты? что ты? Печорин?.. Ах, Боже мой!.. да  не  служил  ли  он  на
Кавказе?.. - воскликнул Максим Максимыч, дернув меня  за  рукав.  У  него  в
глазах сверкала радость.
    - Служил, кажется, - да я у них недавно.
    - Ну так!.. так!.. Григорий Александрович?.. Так ведь его зовут?.. Мы с
твоим барином были приятели, - прибавил он, ударив дружески по плечу  лакея,
так что заставил его пошатнуться...
    - Позвольте, сударь, вы мне мешаете, - сказал тот, нахмурившись.
    - Экой ты, братец!.. Да знаешь ли?  мы  с  твоим  барином  были  друзья
закадычные, жили вместе... Да где же он сам остался?..
    Слуга объявил, что Печорин остался ужинать и ночевать у полковника Н...
    - Да не зайдет ли он вечером сюда? - сказал Максим Максимыч, - или  ты,
любезный, не пойдешь ли к нему за чем-нибудь?.. Коли пойдешь, так скажи, что
здесь  Максим  Максимыч;  так  и  скажи...  уж  он  знает...  Я   тебе   дам
восьмигривенный на водку...
    Лакей сделал презрительную мину, слыша такое скромное обещание,  однако
уверил Максима Максимыча, что он исполнит его поручение.
    - Ведь сейчас прибежит!.. - сказал мне Максим Максимыч с  торжествующим
видом, - пойду за ворота его дожидаться... Эх! жалко, что я не знаком с Н...
    Максим Максимыч сел за воротами на скамейку, а я ушел в  свою  комнату.
Признаться, я также с некоторым нетерпением ждал появления  этого  Печорина;
по рассказу штабс-капитана, я составил себе о нем не очень выгодное понятие,
однако некоторые черты в его характере показались мне замечательными.  Через
час инвалид принес кипящий самовар и чайник.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39