Литературная радуга

    - Как я рад, дорогой Максим Максимыч. Ну, как вы  поживаете?  -  сказал
Печорин.
    - А... ты?.. а вы? - пробормотал  со  слезами  на  глазах  старик...  -
сколько лет... сколько дней... да куда это?..
    - Еду в Персию - и дальше...
    -  Неужто  сейчас?..   Да   подождите,   дражайший!..   Неужто   сейчас
расстанемся?.. Столько времени не видались...
    - Мне пора, Максим Максимыч, - был ответ.
    - Боже мой, боже мой!  да  куда  это  так  спешите?..  Мне  столько  бы
хотелось вам сказать... столько расспросить... Ну что? в отставке?..  как?..
что поделывали?..
    - Скучал! - отвечал Печорин, улыбаясь.
    - А помните наше житье-бытье в крепости? Славная  страна  для  охоты!..
Ведь вы были страстный охотник стрелять... А Бэла?..
    Печорин чуть-чуть побледнел и отвернулся...
    - Да, помню! - сказал он, почти тотчас принужденно зевнув...
    Максим Максимыч стал его упрашивать остаться с ним еще часа два.
    - Мы славно пообедаем, - говорил он,  -  у  меня  есть  два  фазана;  а
кахетинское здесь прекрасное... разумеется, не  то,  что  в  Грузии,  однако
лучшего сорта...  Мы  поговорим...  вы  мне  расскажете  про  свое  житье  в
Петербурге... А?
    - Право, мне нечего рассказывать,  дорогой  Максим  Максимыч...  Однако
прощайте, мне пора... я спешу... Благодарю, что не забыли... - прибавил  он,
взяв его за руку.
    Старик нахмурил брови... он был печален и сердит, хотя старался  скрыть
это.
    - Забыть! - проворчал он, - я-то  не  забыл  ничего...  Ну,  да  бог  с
вами!.. Не так я думал с вами встретиться...
    - Ну полно, полно! - сказал Печорин. обняв его дружески, - неужели я не
тот же?.. Что делать?.. всякому своя дорога... Удастся ли еще встретиться, -
бог знает!.. - Говоря это, он  уже  сидел  в  коляске,  и  ямщик  уже  начал
подбирать вожжи.
    - Постой, постой! - закричал вдруг Максим Максимыч, ухватясь за  дверцы
коляски, - совсем было/парт забыл... У меня остались ваши  бумаги,  Григорий
Александрович... я их таскаю с собой... думал найти вас в Грузии, а вот  где
бог дал свидеться... Что мне с ними делать?..
    - Что хотите! - отвечал Печорин. - Прощайте...
    - Так вы в  Персию?..  а  когда  вернетесь?..  -  кричал  вслед  Максим
Максимыч...
    Коляска была уж далеко; но Печорин сделал  знак  рукой,  который  можно
было перевести следующим образом: вряд ли! да и зачем?..
    Давно уж не слышно было  ни  звона  колокольчика,  ни  стука  колес  по
кремнистой дороге, - а бедный старик еще стоял на том же  месте  в  глубокой
задумчивости.
    - Да, - сказал он наконец, стараясь принять равнодушный вид, хотя слеза
досады по временам сверкала на его ресницах, - конечно, мы были приятели,  -
ну, да что приятели в нынешнем веке!.. Что  ему  во  мне?  Я  не  богат,  не
чиновен, да и по  летам  совсем  ему  не  пара...  Вишь,  каким  он  франтом
сделался, как побывал  опять  в  Петербурге...  Что  за  коляска!..  сколько
поклажи!..  и  лакей  такой  гордый!..  -  Эти  слова  были  произнесены   с
иронической улыбкой. - Скажите, - продолжал он, обратясь ко мне, - ну что вы
об этом думаете?.. ну, какой  бес  несет  его  теперь  в  Персию?..  Смешно,
ей-богу, смешно!.. Да я всегда знал, что он ветреный  человек,  на  которого
нельзя надеяться... А, право, жаль, что  он  дурно  кончит...  да  и  нельзя
иначе!.. Уж я всегда говорил,  что  нет  проку  в  том,  кто  старых  друзей
забывает!.. - Тут он отвернулся, чтоб скрыть свое волнение, пошел ходить  по
двору около своей повозки, показывая, будто осматривает  колеса,  тогда  как
глаза его поминутно наполнялись слезами.
    - Максим Максимыч, - сказал я, подошедши к нему, - а что это за  бумаги
вам оставил Печорин?
    - А бог его знает! какие-то записки...
    - Что вы из них сделаете?
    - Что? а велю наделать патронов.
    - Отдайте их лучше мне.
    Он посмотрел на меня с удивлением, проворчал что-то сквозь зубы и начал
рыться в чемодане; вот он вынул одну тетрадку и бросил ее  с  презрением  на
землю; потом другая, третья и десятая имели ту же участь: в его досаде  было
что-то детское; мне стало смешно и жалко...
    - Вот они все, - сказал он, - поздравляю вас с находкою...
    - И я могу делать с ними все, что хочу?
    - Хоть в газетах печатайте. Какое мне дело?.. Что,  я  разве  друг  его
какой?.. или родственник? Правда, мы жили долго под одной кровлей... А  мало
ли с кем я не жил?..
    Я схватил бумаги и поскорее  унес  их,  боясь,  чтоб  штабс-капитан  не
раскаялся. Скоро пришли нам объявить, что через час тронется оказия; я велел
закладывать. Штабс-капитан вошел в комнату в то время, когда я  уже  надевал
шапку;  он,  казалось,  не  готовился  к  отъезду;  у  него   был   какой-то
принужденный, холодный вид.
    - А вы, Максим Максимыч, разве не едете?
    - Нет-с.
    - А что так?
    - Да я еще коменданта не видал, а мне надо сдать ему кой-какие казенные
вещи...
    - Да ведь вы же были у него?
    - Был, конечно, - сказал он, заминаясь - да его дома не было... а я  не
дождался.
    Я понял его: бедный старик, в первый раз от роду,  может  быть,  бросил
дела службы для собственной надобности, говоря языком бумажным, - и  как  же
он был награжден!
    - Очень жаль, - сказал я ему, - очень жаль, Максим Максимыч, что нам до
срока надо расстаться.
    - Где нам, необразованным старикам, за  вами  гоняться!..  Вы  молодежь
светская,  гордая:  еще  пока  здесь,  под  черкесскими   пулями,   так   вы
туда-сюда... а после встретишься, так  стыдитесь  и  руку  протянуть  нашему
брату.
    - Я не заслужил этих упреков, Максим Максимыч.
    - Да я, знаете, так, к слову  говорю:  а  впрочем,  желаю  вам  всякого
счастия и веселой дороги.
    Мы простились довольно сухо. Добрый Максим Максимыч  сделался  упрямым,
сварливым штабс-капитаном! И отчего? Оттого, что Печорин в рассеянности  или
от другой причины протянул ему руку, когда тот хотел кинуться  ему  на  шею!
Грустно видеть, когда юноша теряет лучшие свои надежды и мечты,  когда  пред
ним отдергивается розовый флер, сквозь который он смотрел на дела и  чувства
человеческие, хотя есть надежда, что он заменит старые  заблуждения  новыми,
не менее проходящими, но зато не менее сладкими... Но чем их заменить в лета
Максима Максимыча? Поневоле сердце очерствеет и душа закроется...
    Я уехал один.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39