Литературная радуга

I часть

ТАМАНЬ

    Тамань - самый скверный городишко из всех приморских городов России.  Я
там чуть-чуть не умер с голода, да еще в  добавок  меня  хотели  утопить.  Я
приехал на перекладной тележке поздно ночью. Ямщик остановил усталую  тройку
у ворот единственного каменного дома, что при въезде. Часовой,  черноморский
казак, услышав звон колокольчика, закричал  спросонья  диким  голосом:  "Кто
идет?" Вышел урядник и  десятник.  Я  им  объяснил,  что  я  офицер,  еду  в
действующий  отряд  по  казенной  надобности,  и  стал  требовать   казенную
квартиру. Десятник нас повел по городу. К которой избе ни подъедем - занята.
Было холодно, я три ночи не спал, измучился и начинал сердиться. "Веди  меня
куда-нибудь, разбойник! хоть к черту, только к месту!" - закричал  я.  "Есть
еще одна фатера, - отвечал десятник,  почесывая  затылок,  -  только  вашему
благородию не понравится; там нечисто!" Не поняв точного значения последнего
слова, я велел ему идти вперед и после  долгого  странствования  по  грязным
переулкам, где по сторонам я видел одни только ветхие заборы, мы подъехали к
небольшой хате на самом берегу моря.
    Полный месяц светил на камышовую  крышу  и  белые  стены  моего  нового
жилища; на дворе, обведенном оградой из булыжника,  стояла  избочась  другая
лачужка, менее и древнее первой. Берег обрывом  спускался  к  морю  почти  у
самых стен ее, и внизу с беспрерывным ропотом плескались темно-синие  волны.
Луна тихо смотрела на беспокойную, но покорную ей стихию, и я мог  различить
при свете ее, далеко от берега, два корабля, которых черные снасти,  подобно
паутине, неподвижно рисовались на бледной черте небосклона. "Суда в пристани
есть, - подумал я, - завтра отправлюсь в Геленджик".
    При мне исправлял должность денщика линейский казак. Велев ему выложить
чемодан и отпустить извозчика, я  стал  звать  хозяина  -  молчат;  стучу  -
молчат... что это? Наконец из сеней выполз мальчик лет четырнадцати.
    "Где хозяин?" -  "Нема".  -  "Как?  совсем  нету?"  -  "Совсим".  -  "А
хозяйка?" - "Побигла в слободку". - "Кто же мне отопрет дверь?" - сказал  я,
ударив в нее ногою. Дверь сама  отворилась;  из  хаты  повеяло  сыростью.  Я
засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она  озарила  два  белые
глаза. Он был слепой, совершенно слепой от природы.  Он  стоял  передо  мною
неподвижно, и я начал рассматривать черты его лица.
    Признаюсь, я имею сильное предубеждение  против  всех  слепых,  кривых,
глухих, немых, безногих, безруких, горбатых и проч. Я  замечал,  что  всегда
есть какое-то странное отношение между наружностью человека и его душою: как
будто с потерею члена душа теряет какое-нибудь чувство.
    Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на
лице, у которого нет глаз? Долго я глядел на него  с  небольшим  сожалением,
как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам его,  и,  не  знаю
отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление.  В  голове  моей
родилось подозрение, что этот слепой не так слеп, как оно кажется;  напрасно
я старался уверить себя, что бельмы  подделать  невозможно,  да  и  с  какой
целью? Но что делать? я часто склонен к предубеждениям...
    "Ты хозяйский сын?" - спросил я его наконец. - "Ни". - "Кто же  ты?"  -
"Сирота, убогой". - "А у хозяйки есть дети?" - "Ни; была дочь, да утикла  за
море с татарином". - "С каким татарином?"  -  "А  бис  его  знает!  крымский
татарин, лодочник из Керчи".
    Я взошел в хату: две лавки  и  стол,  да  огромный  сундук  возле  печи
составляли всю его мебель. На стене  ни  одного  образа  -  дурной  знак!  В
разбитое стекло врывался морской  ветер.  Я  вытащил  из  чемодана  восковой
огарок и, засветив его, стал раскладывать вещи,  поставил  в  угол  шашку  и
ружье, пистолеты положил на стол, разостлал бурку на лавке,  казак  свою  на
другой; через десять минут он захрапел, но я не мог заснуть: передо мной  во
мраке все вертелся мальчик с белыми глазами.
    Так прошло около часа.  Месяц  светил  в  окно,  и  луч  его  играл  по
земляному полу хаты. Вдруг на яркой полосе, пересекающей  пол,  промелькнула
тень. Я привстал и взглянул в окно: кто-то  вторично  пробежал  мимо  его  и
скрылся Бог знает куда. Я не мог полагать,  чтоб  это  существо  сбежало  по
отвесу берега; однако иначе ему  некуда  было  деваться.  Я  встал,  накинул
бешмет, опоясал кинжал и тихо-тихо  вышел  из  хаты;  навстречу  мне  слепой
мальчик. Я притаился у забора, и он верной, но  осторожной  поступью  прошел
мимо меня. Под мышкой он нес какой-то узел,  и  повернув  к  пристани,  стал
спускаться по узкой и крутой тропинке. "В тот день немые возопиют  и  слепые
прозрят", - подумал я, следуя за ним в таком расстоянии, чтоб не терять  его
из вида.
    Между тем луна начала одеваться тучами и на море поднялся  туман;  едва
сквозь него светился фонарь на корме ближнего  корабля;  у  берега  сверкала
пена валунов, ежеминутно грозящих  его  потопить.  Я,  с  трудом  спускаясь,
пробирался по крутизне, и вот вижу: слепой  приостановился,  потом  повернул
низом направо; он шел так близко от воды, что  казалось,  сейчас  волна  его
схватит и унесет, но видно,  это  была  не  первая  его  прогулка,  судя  по
уверенности, с которой он ступал с камня на камень и избегал рытвин. Наконец
он остановился, будто прислушиваясь к чему-то, присел  на  землю  и  положил
возле себя узел. Я наблюдал за его  движениями,  спрятавшись  за  выдавшеюся
скалою берега. Спустя несколько минут с противоположной  стороны  показалась
белая фигура; она подошла к слепому и села возле  него.  Ветер  по  временам
приносил мне их разговор.
    - Что, слепой? - сказал женский голос, - буря сильна. Янко не будет.
    - Янко не боится бури, отвечал тот.
    - Туман густеет, - возразил опять женский голос с выражением печали.
    - В тумане лучше пробраться мимо сторожевых судов, - был ответ.
    - А если он утонет?
    - Ну что ж? в воскресенье ты пойдешь в церковь без новой ленты.
    Последовало молчание; меня, однако поразило  одно:  слепой  говорил  со
мною малороссийским наречием, а теперь изъяснялся чисто по-русски.
    - Видишь, я прав, - сказал опять слепой, ударив в  ладоши,  -  Янко  не
боится ни моря, ни ветров, ни тумана, ни береговых  сторожей;  это  не  вода
плещет, меня не обманешь, - это его длинные весла.
    Женщина вскочила и стала всматриваться в даль с видом беспокойства.
    - Ты бредишь, слепой, - сказала она, - я ничего не вижу.
    Признаюсь, сколько я ни старался различить вдалеке что-нибудь наподобие
лодки, но безуспешно. Так прошло минут десять; и вот показалась между горами
волн черная точка; она то увеличивалась, то уменьшалась. Медленно поднимаясь
на хребты волн, быстро спускаясь с них, приближалась к берегу лодка. Отважен
был пловец, решившийся в такую ночь пуститься  через  пролив  на  расстояние
двадцати верст, и важная должна быть причина, его к тому  побудившая!  Думая
так, я с невольном биением сердца глядел на бедную лодку; но она, как  утка,
ныряла и потом, быстро взмахнув  веслами,  будто  крыльями,  выскакивала  из
пропасти среди брызгов пены; и вот, я думал, она ударится с размаха об берег
и разлетится  вдребезги;  но  она  ловко  повернулась  боком  и  вскочила  в
маленькую бухту невредима. Из нее вышел человек среднего роста, в  татарской
бараньей шапке; он махнул рукою, и все трое принялись вытаскивать что-то  из
лодки; груз был так велик, что я до сих пор не понимаю, как она не потонула.
Взяв на плечи каждый по узлу, они пустились  вдоль  по  берегу,  и  скоро  я
потерял их из вида. Надо  было  вернуться  домой;  но,  признаюсь,  все  эти
странности меня тревожили, и я насилу дождался утра.
    Казак мой был очень удивлен, когда,  проснувшись,  увидел  меня  совсем
одетого; я ему, однако ж, не сказал причины. Полюбовавшись несколько времени
из окна на голубое небо, усеянное разорванными облачками, на  дальний  берег
Крыма, который тянется лиловой полосой и кончается утесом, на вершине  коего
белеется маячная башня, я отправился в крепость Фанагорию,  чтоб  узнать  от
коменданта о часе моего отъезда в Геленджик.
    Но, увы; комендант  ничего  не  мог  сказать  мне  решительного.  Суда,
стоящие в пристани, были все - или сторожевые, или купеческие,  которые  еще
даже не начинали нагружаться. "Может быть,  дня  через  три,  четыре  придет
почтовое судно, сказал комендант, - и тогда - мы увидим". Я  вернулся  домой
угрюм и сердит. Меня в дверях встретил казак мой с испуганным лицом.
    - Плохо, ваше благородие! - сказал он мне.
    - Да, брат, Бог знает когда мы  отсюда  уедем!  -  Тут  он  еще  больше
встревожился и, наклонясь ко мне, сказал шепотом:
    - Здесь нечисто! Я встретил  сегодня  черноморского  урядника,  он  мне
знаком - был прошлого года в отряде, как я ему сказал, где мы  остановились,
а он мне: "Здесь, брат, нечисто, люди недобрые!.." Да и в  самом  деле,  что
это за слепой! ходит везде один, и на базар, за хлебом,  и  за  водой...  уж
видно, здесь к этому привыкли.
    - Да что ж? по крайней мере показалась ли хозяйка?
    - Сегодня без вас пришла старуха и с ней дочь.
    - Какая дочь? У нее нет дочери.
    - А Бог ее знает, кто она, коли не дочь; да вон старуха сидит теперь  в
своей хате.
    Я взошел в лачужку. Печь была жарко натоплена, и в  ней  варился  обед,
довольно роскошный для бедняков. Старуха на все мои  вопросы  отвечала,  что
она глухая, не слышит. Что было с ней делать? Я обратился к слепому, который
сидел перед печью и подкладывал в огонь хворост. "Ну-ка, слепой чертенок,  -
сказал я, взяв его за ухо, - говори, куда ты ночью  таскался  с  узлом,  а?"
Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал:  "Куды  я  ходив?..  никуды  не
ходив... с узлом? яким узлом?" Старуха на этот раз услышала и стала ворчать:
"Вот выдумывают, да еще на убогого! за что вы его? что он вам  сделал?"  Мне
это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ этой загадки.
    Я завернулся в бурку и сел у забора на камень, поглядывая вдаль; передо
мной тянулось ночною бурею  взволнованное  море,  и  однообразный  шум  его,
подобный ропоту засыпающегося города, напомнил мне старые годы, перенес  мои
мысли на  север,  в  нашу  холодную  столицу.  Волнуемый  воспоминаниями,  я
забылся... Так прошло около часа, может быть и более... Вдруг что-то похожее
на песню поразило мой  слух.  Точно,  это  была  песня,  и  женский,  свежий
голосок, - но откуда?.. Прислушиваюсь -  напев  старинный,  то  протяжный  и
печальный,  то  быстрый  и  живой.  Оглядываюсь   -   никого   нет   кругом;
прислушиваюсь снова - звуки как будто падают с  неба.  Я  поднял  глаза:  на
крыше хаты моей стояла девушка в полосатом  платье  с  распущенными  косами,
настоящая русалка. Защитив глаза ладонью от  лучей  солнца,  она  пристально
всматривалась в даль, то смеялась и рассуждала сама  с  собой,  то  запевала
снова песню.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39