Литературная радуга

    Я запомнил эту песню от слова до слова:
    Как по вольной волюшке -
    По зелену морю,
    Ходят все кораблики
    Белопарусники.
    Промеж тех корабликов
    Моя лодочка,
    Лодка неснащенная,
    Двухвесельная.
    Буря ль разыграется -
    Старые кораблики
    Приподымут крылышки,
    По морю размечутся.
    Стану морю кланяться
    Я низехонько:
    "Уж не тронь ты, злое море,
    Мою лодочку:
    Везет моя лодочка
    Вещи драгоценные.
    Правит ею в темну ночь
    Буйная головушка".

    Мне невольно пришло на мысль, что ночью я слышал тот  же  голос;  я  на
минуту задумался, и когда снова посмотрел на крышу, девушки там уж не  было.
Вдруг  она  пробежала  мимо  меня,  напевая  что-то  другое,  и,  пощелкивая
пальцами, вбежала  к  старухе,  и  тут  начался  между  ними  спор.  Старуха
сердилась, она громко хохотала. И  вот  вижу,  бежит  опять  вприпрыжку  моя
ундина: поравнявшись со мной, она остановилась и пристально посмотрела мне в
глаза, как будто удивленная моим присутствием; потом небрежно  обернулась  и
тихо пошла к пристани. Этим не кончилось: целый  день  она  вертелась  около
моей квартиры; пенье и прыганье  не  прекращались  ни  на  минуту.  Странное
существо! На лице ее не было никаких признаков безумия; напротив, глаза ее с
бойкою проницательностью останавливались на мне, и эти глаза, казалось, были
одарены какою-то магнетическою властью, и всякий раз они как будто бы  ждали
вопроса. Но только я начинал говорить, она убегала, коварно улыбаясь.
    Решительно, я никогда подобной женщины не видывал. Она была  далеко  не
красавица, но я имею свои предубеждения также и насчет красоты. В  ней  было
много породы... порода в женщинах,  как  и  в  лошадях,  великое  дело;  это
открытие принадлежит Юной Франции. Она, то есть порода, а не  Юная  Франция,
большею частью изобличается в поступи, в руках и ногах; особенно  нос  много
значит. Правильный нос в России реже маленькой ножки. Моей певунье  казалось
не более восемнадцати лет. Необыкновенная гибкость ее стана,  особенное,  ей
только  свойственное  наклонение  головы,  длинные  русые  волосы,  какой-то
золотистый отлив ее слегка  загорелой  кожи  на  шее  и  плечах  и  особенно
правильный нос - все это было для меня обворожительно. Хотя в  ее  косвенных
взглядах я читал что-то дикое и подозрительное, хотя в ее улыбке было что-то
неопределенное, но такова сила предубеждений: правильный  нос  свел  меня  с
ума; я вообразил, что нашел Гетеву Миньону,  это  причудливое  создание  его
немецкого воображения, - и точно, между  ими  было  много  сходства:  те  же
быстрые переходы от величайшего беспокойства к полной неподвижности,  те  же
загадочные речи, те же прыжки, странные песни.
    Под вечер, остановив ее в дверях, я завел с нею следующий разговор.
    - "Скажи-ка мне, красавица, - спросил я, - что  ты  делала  сегодня  на
кровле?" - "А смотрела, откуда ветер дует". - "Зачем тебе?" - "Откуда ветер,
оттуда и счастье". - "Что же? разве ты  песнею  зазывала  счастье?"  -  "Где
поется, там и счастливится". - "А как неравно напоешь себе горе?" - "Ну  что
ж? где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять недалеко". -
"Кто же тебя выучил эту песню?" - "Никто не выучил; вздумается - запою; кому
услыхать, то услышит; а кому не должно слышать, тот не  поймет".  -  "А  как
тебя зовут, моя певунья?" - "Кто крестил, тот знает". - "А кто  крестил?"  -
"Почему я знаю?" - "Экая скрытная! а вот я кое-что про тебя узнал". (Она  не
изменилась в лице, не пошевельнула губами, как будто не  об  ней  дело).  "Я
узнал, что ты вчера ночью ходила на берег". И тут я очень  важно  пересказал
ей все, что видел, думая смутить ее - нимало! Она захохотала во  все  горло.
"Много видели, да мало знаете, так держите под замочком". -  "А  если  б  я,
например, вздумал донести коменданту?" - и тут  я  сделал  очень  серьезную,
даже строгую мину. Она  вдруг  прыгнула,  запела  и  скрылась,  как  птичка,
выпугнутая из кустарника. Последние мои слова были вовсе не у места, я тогда
не подозревал их важности, но впоследствии имел случай в них раскаяться.
    Только что смеркалось, я  велел  казаку  нагреть  чайник  по-походному,
засветил свечу и сел у стола, покуривая из дорожной трубки. Уж я  заканчивал
второй стакан чая, как вдруг дверь скрыпнула, легкий шорох  платья  и  шагов
послышался за мной; я вздрогнул и обернулся, - то была она, моя ундина!  Она
села против меня тихо и безмолвно и устремила на меня глаза свои, и не  знаю
почему, но этот взор показался мне чудно-нежен; он мне напомнил один из  тех
взглядов, которые в старые годы так самовластно  играли  моею  жизнью.  Она,
казалось, ждала вопроса, но я молчал, полный неизъяснимого смущения. Лицо ее
было покрыто тусклой бледностью, изобличавшей волнение душевное; рука ее без
цели бродила по столу, и я заметил на ней легкий трепет; грудь ее то  высоко
поднималась, то, казалось, она удерживала дыхание. Эта комедия начинала меня
надоедать, и я готов был прервать молчание самым  прозаическим  образом,  то
есть предложить ей стакан чая, как вдруг она  вскочила,  обвила  руками  мою
шею, и влажный, огненный поцелуй прозвучал на губах моих. В  глазах  у  меня
потемнело, голова закружилась, я сжал ее  в  моих  объятиях  со  всею  силою
юношеской страсти, но она, как змея, скользнула между моими  руками,  шепнув
мне на ухо: "Нынче ночью, как все уснут,  выходи  на  берег",  -  и  стрелою
выскочила из комнаты. В сенях она опрокинула чайник  и  свечу,  стоявшую  на
полу. "Экой бес-девка!"  -  закричал  казак,  расположившийся  на  соломе  и
мечтавший согреться остатками чая. Только тут я опомнился.
    Часа через два, когда  все  на  пристани  умолкло,  я  разбудил  своего
казака. "Если я выстрелю из пистолета, - сказал я ему, - то беги на  берег".
Он выпучил глаза и машинально отвечал: "Слушаю, ваше благородие". Я  заткнул
за пояс пистолет и вышел. Она дожидалась меня на краю спуска; ее одежда была
более нежели легкая, небольшой платок опоясывал ее гибкий стан.
    "Идите за мной!"  -  сказала  она,  взяв  меня  за  руку,  и  мы  стали
спускаться. Не понимаю, как я не сломил себе шеи; внизу мы повернули направо
и пошли по той же дороге, где накануне я следовал за слепым.  Месяц  еще  не
вставал, и только две звездочки, как два  спасительные  маяка,  сверкали  на
темно-синем своде. Тяжелые волны мерно и ровно катились одна за другой, едва
приподымая одинокую лодку,  причаленную  к  берегу.  "Взойдем  в  лодку",  -
сказала моя спутница; я колебался, я не охотник до сентиментальных  прогулок
по морю; но отступать было не время. Она прыгнула в лодку, я за  ней,  и  не
успел еще опомниться, как заметил, что мы плывем. "Что это значит?" - сказал
я сердито. "Это значит, - отвечала она, сажая меня на  скамью  и  обвив  мой
стан руками, - это значит, что я тебя люблю..." И щека ее прижалась к  моей,
и почувствовал на лице моем ее пламенное дыхание. Вдруг что-то шумно упало в
воду: я хвать за пояс - пистолета нет. О, тут ужасное  подозрение  закралось
мне в душу, кровь хлынула мне в голову!. Оглядываюсь - мы  от  берега  около
пятидесяти сажен, а я не умею плавать! Хочу ее оттолкнуть от себя - она  как
кошка вцепилась в мою одежду, и вдруг сильный толчок едва не сбросил меня  в
море. Лодка закачалась, но я справился,  и  между  нами  началась  отчаянная
борьба; бешенство придавало мне силы, но я скоро заметил, что уступаю  моему
противнику в ловкости... "Чего ты хочешь?" -  закричал  я,  крепко  сжав  ее
маленькие руки; пальцы ее хрустели, но она не вскрикнула: ее змеиная  натура
выдержала эту пытку.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39