Литературная радуга

    (Окончание журнала Печорина)

II часть

КНЯЖНА МЕРИ

    11-го мая.
    Вчера я приехал в Пятигорск, нанял квартиру на краю  города,  на  самом
высоком месте, у подошвы Машука: во время грозы облака будут  спускаться  до
моей кровли. Нынче в пять часов утра,  когда  я  открыл  окно,  моя  комната
наполнилась запахом цветов, растуших в скромном палисаднике. Ветки  цветущих
черешен смотрят мне в окна, и ветер иногда усыпает мой  письменный  стол  их
белыми лепестками. Вид с трех сторон у меня чудесный.  На  запад  пятиглавый
Бешту синеет, как "последняя туча рассеянной  бури";  на  север  поднимается
Машук, как мохнатая персидская шапка, и закрывает всю эту часть  небосклона;
на восток смотреть веселее: внизу передо мною пестреет чистенький, новенький
городок, шумят целебные ключи, шумит разноязычная толпа, -  а  там,  дальше,
амфитеатром громоздятся горы все синее  и  туманнее,  а  на  краю  горизонта
тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь  Казбеком  и  оканчиваясь
двуглавым Эльборусом... Весело жить в такой земле! Какое-то отрадное чувство
разлито во всех моих жилах. Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка;  солнце
ярко, небо сине - чего бы, кажется, больше? - зачем  тут  страсти,  желания,
сожаления?.. Однако пора. Пойду к Елизаветинскому источнику:  там,  говорят,
утром собирается все водяное обшество.

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Спустясь в середину города, я пошел бульваром, где  встретил  несколько
печальных групп, медленно  подымающихся  в  гору;  то  были  большею  частию
семейства степных  помещиков;  об  этом  можно  было  тотчас  догадаться  по
истертым, старомодным сюртукам мужей и по изысканным нарядам жен и  дочерей;
видно, у них вся водяная молодежь была уже на перечете, потому  что  они  на
меня посмотрели с нежным любопытством: петербургский покрой сюртука ввел  их
в заблуждение,  но,  скоро  узнав  армейские  эполеты,  они  с  негодованием
отвернулись.
    Жены местных властей, так сказать хозяйки вод,  были  благосклоннее;  у
них есть лорнеты, они менее обращают внимания на  мундир,  они  привыкли  на
Кавказе встречать под нумерованной  пуговицей  пылкое  сердце  и  под  белой
фуражкой образованный ум. Эти дамы очень милы; и долго милы! Всякий  год  их
обожатели сменяются новыми, и в этом-то, может быть,  секрет  их  неутомимой
любезности. Подымаясь по  узкой  тропинке  к  Елизаветинскому  источнику,  я
обогнал толпу мужчин, штатских  и  военных,  которые,  как  я  узнал  после,
составляют особенный класс людей между чающими движения  воды.  Они  пьют  -
однако не воду, гуляют  мало,  волочатся  только  мимоходом;  они  играют  и
жалуются на скуку. Они франты: опуская  свой  оплетенный  стакан  в  колодец
кислосерной  воды,  они  принимают  академические   позы:   штатские   носят
светло-голубые  галстуки,  военные  выпускают  из-за  воротника  брыжи.  Они
исповедывают  глубокое  презрение  к  провинциальным  домам  и  вздыхают   о
столичных аристократических гостиных, куда их не пускают.
    Наконец вот и колодец... На площадке близ него построен домик с красной
кровлею над ванной, а подальше галерея, где гуляют во время дождя. Несколько
раненых офицеров сидели на лавке, подобрав  костыли,  -  бледные,  грустные.
Несколько дам скорыми шагами  ходили  взад  и  вперед  по  площадке,  ожидая
действия вод. Между ними были два-три хорошеньких личика.  Под  виноградными
аллеями, покрывающими скат Машука, мелькали порою пестрые шляпки любительниц
уединения вдвоем, потому что всегда возле такой шляпки я замечал или военную
фуражку или  безобразную  круглую  шляпу.  На  крутой  скале,  где  построен
павильон, называемый  Эоловой  Арфой,  торчали  любители  видов  и  наводили
телескоп на Эльборус; между ними было два гувернера с своими воспитанниками,
приехавшими лечиться от золотухи.
    Я остановился, запыхавшись, на краю горы и, прислонясь к  углу  домика,
стал рассматривать окрестность, как вдруг слышу за собой знакомый голос:
    - Печорин! давно ли здесь?
    Оборачиваюсь:  Грушницкий!  Мы  обнялись.  Я  познакомился  с   ним   в
действующем отряде. Он был ранен пулей в ногу и  поехал  на  воды  с  неделю
прежде меня.  Грушницкий  -  юнкер.  Он  только  год  в  службе,  носит,  по
особенному роду франтовства, толстую солдатскую шинель. У него  георгиевский
солдатский крестик. Он хорошо сложен, смугл и черноволос; ему на  вид  можно
дать двадцать пять лет, хотя ему едва ли двадцать один  год.  Он  закидывает
голову назад, когда говорит, и поминутно крутит усы левой рукой, ибо  правою
опирается на костыль. Говорит он скоро и вычурно: он из тех  людей,  которые
на все случаи жизни имеют готовые пышные фразы, которых просто прекрасное не
трогает и которые важно драпируются в  необыкновенные  чувства,  возвышенные
страсти и исключительные страдания. Производить эффект - их наслаждение; они
нравятся романтическим провинциалкам до безумия. Под старость  они  делаются
либо мирными помещиками, либо пьяницами - иногда тем и  другим.  В  их  душе
часто много добрых свойств, но ни на грош поэзии. Грушницкого  страсть  была
декламировать: он закидывал вас словами, как скоро разговор выходил из круга
обыкновенных понятий; спорить с ним я никогда не мог. Он не отвечает на ваши
возражения, он вас не слушает.  Только  что  вы  остановитесь,  он  начинает
длинную тираду, по-видимому имеющую какую-то связь с тем, что вы сказали, но
которая в самом деле есть только продолжение его собственной речи.
    Он довольно остер: эпиграммы его часто забавны, но  никогда  не  бывают
метки и злы: он никого не убьет одним словом; он не знает людей и их  слабых
струн, потому что занимался целую жизнь одним собою. Его  цель  -  сделаться
героем романа. Он так часто старался уверить других в том, что он  существо,
не созданное для мира, обреченное каким-то тайным  страданиям,  что  он  сам
почти в этом уверился. Оттого-то он так гордо носит свою толстую  солдатскую
шинель. Я его понял, и он за это меня не любит,  хотя  мы  наружно  в  самых
дружеских отношениях. Грушницкий слывет отличным храбрецом; я  его  видел  в
деле; он махает шашкой, кричит и бросается вперед, зажмуря глаза. Это что-то
не русская храбрость!..
    Я его также не люблю: я чувствую, что мы когда-нибудь с ним  столкнемся
на узкой дороге, и одному из нас несдобровать.
    Приезд его на Кавказ - также следствие его романтического фанатизма:  я
уверен, что накануне отъезда из отцовской деревни он говорил с мрачным видом
какой-нибудь хорошенькой соседке, что он едет не так,  просто,  служить,  но
что ищет смерти,  потому  что...  тут,  он,  верно,  закрыл  глаза  рукою  и
продолжал так: "Нет, вы (или ты) этого не должны  знать!  Ваша  чистая  душа
содрогнется! Да и к чему? Что я для вас! Поймете ли вы меня?" - и так далее.
    Он мне сам говорил, что причина, побудившая его  вступить  в  К.  полк,
останется вечною тайной между им и небесами.
    Впрочем, в те минуты, когда сбрасывает трагическую  мантию,  Грушницкий
довольно мил и забавен. Мне любопытно видеть его с женщинами: тут-то  он,  я
думаю, старается!
    Мы встретились старыми приятелями. Я начал его расспрашивать об  образе
жизни на водах и о примечательных лицах.
    - Мы ведем жизнь довольно прозаическую, - сказал он, вздохнув, - пьющие
утром воду - вялы, как все больные, а пьющие вино повечеру -  несносны,  как
все здоровые. Женские общества есть; только от них небольшое  утешение:  они
играют в вист, одеваются дурно и ужасно говорят по-французски. Нынешний  год
из Москвы одна только княгиня Лиговская с дочерью; но я с ними незнаком. Моя
солдатская шинель - как печать отвержения. Участие, которое она  возбуждает,
тяжело, как милостыня.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39