Литературная радуга

    13-го мая
    Нынче поутру зашел ко мне доктор; его имя Вернер, но  он  русский.  Что
тут удивительного? Я знал одного Иванова, который был немец.
    Вернер  человек  замечательный  по  многим  причинам.  Он   скептик   и
материалист, как все почти медики, а вместе с этим поэт, и не  на  шутку,  -
поэт на деле всегда и часто на словах, хотя в жизнь  свою  не  написал  двух
стихов. Он изучал все живые струны сердца человеческого,  как  изучают  жилы
трупа, но никогда не умел  он  воспользоваться  своим  знанием;  так  иногда
отличный  анатомик  не  умеет  вылечить  от  лихорадки!  Обыкновенно  Вернер
исподтишка насмехался над своими больными; но я раз видел, как он плакал над
умирающим солдатом... Он был беден, мечтал  о  миллионах,  а  для  денег  не
сделал бы лишнего шагу: он мне раз говорил,  что  скорее  сделает  одолжение
врагу,   чем   другу,   потому   что   это   значило   бы   продавать   свою
благотворительность,  тогда  как  ненависть   только   усилится   соразмерно
великодушию противника. У него был злой язык: под вывескою его эпиграммы  не
один добряк прослыл  пошлым  дураком;  его  соперники,  завистливые  водяные
медики, распустили слух, будто он рисует  карикатуры  на  своих  больных,  -
больные взбеленились, почти все ему отказали.  Его  приятели,  то  есть  все
истинно  порядочные  люди,  служившие   на   Кавказе,   напрасно   старались
восстановить его упадший кредит.
    Его  наружность  была  из  тех,  которые  с  первого  взгляда  поражают
неприятно, но которые нравятся впоследствии, когда глаз  выучится  читать  в
неправильных чертах отпечаток души испытанной и высокой. Бывали примеры, что
женщины влюблялись в таких людей до безумия и не променяли бы их  безобразия
на красоту самых свежих и розовых эндимионов; надобно отдать  справедливость
женщинам: они имеют инстинкт красоты душевной: оттого-то, может быть,  люди,
подобные Вернеру, так страстно любят женщин.
    Вернер был мал ростом, и худ, и слаб, как ребенок;  одна  нога  была  у
него короче другой, как у  Байрона;  в  сравнении  с  туловищем  голова  его
казалась огромна: он стриг волосы под гребенку,  и  неровности  его  черепа,
обнаруженные  таким  образом,  поразили  бы  френолога  странным  сплетением
противоположных   наклонностей.   Его   маленькие   черные   глаза,   всегда
беспокойные, старались проникнуть в ваши мысли. В его  одежде  заметны  были
вкус и опрятность; его худощавые, жилистые и маленькие  руки  красовались  в
светло-желтых перчатках. Его сюртук, галстук и жилет были постоянно  черного
цвета. Молодежь прозвала его Мефистофелем; он показывал, будто  сердился  за
это прозвание, но в самом деле оно льстило  его  самолюбию.  Мы  друг  друга
скоро поняли и сделались приятелями, потому что я к  дружбе  неспособен:  из
двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один из них в  этом  себе
не признается; рабом я быть не могу, а  повелевать  в  этом  случае  -  труд
утомительный, потому что надо вместе с этим и обманывать; да притом  у  меня
есть лакеи и деньги! Вот как мы сделались приятелями: я встретил  Вернера  в
С... среди многочисленного и шумного круга  молодежи;  разговор  принял  под
конец вечера философско-метафизическое направление; толковали об убеждениях:
каждый был убежден в разных разностях.
    - Что до меня касается, то я убежден только в одном... - сказал доктор.
    - В чем это? - спросил я, желая узнать мнение человека, который до  сих
пор молчал.
    - В том, - отвечал он, - что рано или поздно в одно прекрасное  утро  я
умру.
    - Я богаче вас, сказал я, - у меня, кроме этого, есть еще  убеждение  -
именно то, что я в один прегадкий вечер имел несчастие родиться.
    Все нашли, что мы говорим вздор, а, право, из них  никто  ничего  умнее
этого не сказал. С этой минуты мы отличили в  толпе  друг  друга.  Мы  часто
сходились вместе и толковали вдвоем об отвлеченных предметах очень серьезно,
пока не замечали оба, что мы взаимно друг друга  морочим.  Тогда,  посмотрев
значительно друг другу  в  глаза,  как  делали  римские  авгуры,  по  словам
Цицерона, мы начинали хохотать и, нахохотавшись, расходились довольные своим
вечером.
    Я лежал на диване, устремив глаза в потолок и заложив руки под затылок,
когда Вернер взошел в мою комнату. Он сел в кресла, поставил трость в  угол,
зевнул и объявил, что  на  дворе  становится  жарко.  Я  отвечал,  что  меня
беспокоят мухи, - и мы оба замолчали.
    - Заметьте, любезный доктор, - сказал я, - что без дураков было  бы  на
свете очень скучно!.. Посмотрите, вот нас двое умных людей; мы знаем заране,
что обо всем можно спорить до бесконечности, и потому не  спорим;  мы  знаем
почти все сокровенные мысли друг друга; одно слово - для нас целая  история;
видим зерно каждого нашего чувства сквозь тройную  оболочку.  Печальное  нам
смешно,  смешное  грустно,  а  вообще,  по  правде,  мы  ко  всему  довольно
равнодушны, кроме самих себя. Итак, размена чувств и мыслей  между  нами  не
может быть: мы знаем один о другом все, что хотим знать, и знать  больше  не
хотим.  Остается  одно  средство:  рассказывать  новости.  Скажите  же   мне
какую-нибудь новость.
    Утомленный долгой речью, я закрыл глаза и зевнул...
    Он отвечал подумавши:
    - В вашей галиматье, однако ж, есть идея.
    - Две! - отвечал я.
    - Скажите мне одну, я вам скажу другую.
    - Хорошо, начинайте! - сказал  я,  продолжая  рассматривать  потолок  и
внутренно улыбаясь.
    - Вам хочется знать  какие-нибудь  подробности  насчет  кого-нибудь  из
приехавших на воды, и я уж догадываюсь, о ком вы это заботитесь, потому  что
об вас там уже спрашивали.
    - Доктор! решительно нам нельзя разговаривать: мы читаем  в  душе  друг
друга.
    - Теперь другая...
    - Другая идея вот: мне хотелось вас  заставить  рассказать  что-нибудь;
во-первых, потому, что такие умные люди, как вы, лучше любят слушателей, чем
рассказчиков. Теперь к делу: что вам сказала княгиня Лиговская обо мне?
    - Вы очень уверены, что это княгиня... а не княжна?..
    - Совершенно убежден.
    - Почему?
    - Потому что княжна спрашивала об Грушницком .
    - У вас большой дар соображения. Княжна сказала, что она  уверена,  что
этот молодой человек в солдатской шинели разжалован в солдаты за дуэль..
    - Надеюсь, вы ее оставили в этом приятном заблуждении...
    - Разумеется.
    - Завязка есть! - закричал я в восхищении, - об развязке  этой  комедии
мы похлопочем. Явно судьба заботится о том, чтоб мне не было скучно.
    - Я предчувствую, - сказал доктор, - что бедный Грушницкий будет  вашей
жертвой...
    - Дальше, доктор...
    - Княгиня сказала, что ваше лицо ей знакомо. Я ей заметил, что,  верно,
она вас встречала в Петербурге, где-нибудь в свете... я сказал  ваше  имя...
Оно было ей известно. Кажется,  ваша  история  там  наделала  много  шума...
Княгиня стала рассказывать  о  ваших  похождениях,  прибавляя,  вероятно,  к
светским сплетням свои замечания...  Дочка  слушала  с  любопытством.  В  ее
воображении вы сделались героем романа в новом вкусе...  Я  не  противоречил
княгине, хотя знал, что она говорит вздор.
    - Достойный друг! - сказал я, протянув ему  руку.  Доктор  пожал  ее  с
чувством и продолжал:
    - Если хотите, я вас представлю...
    - Помилуйте! - сказал я, всплеснув руками, - разве героев представляют?
Они не иначе знакомятся, как спасая от верной смерти свою любезную...
    - И вы в самом деле хотите волочиться за княжной?..
    - Напротив, совсем напротив!.. Доктор, наконец я торжествую: вы меня не
понимаете!.. Это меня, впрочем, огорчает, доктор, - продолжал я после минуты
молчания, - я никогда сам не открываю моих тайн, а  ужасно  люблю,  чтоб  их
отгадывали, потому что таким  образом  я  всегда  могу  при  случае  от  них
отпереться. Однако ж вы мне должны описать маменьку с  дочкой.  Что  они  за
люди?
    - Во-первых, княгиня - женщина сорока пяти лет, - отвечал Вернер,  -  у
нее  прекрасный  желудок,  но  кровь  испорчена;  на  щеках  красные  пятна.
Последнюю половину  своей  жизни  она  провела  в  Москве  и  тут  на  покое
растолстела. Она  любит  соблазнительные  анекдоты  и  сама  говорит  иногда
неприличные вещи, когда дочери нет в комнате. Она мне объявила, что дочь  ее
невинна как голубь. Какое мне дело?.. Я хотел ей  отвечать,  чтоб  она  была
спокойна, что я никому этого не скажу! Княгиня лечится от ревматизма, а дочь
бог знает от чего; я велел обеим пить по два стакана в день кислосерной воды
и купаться два раза  в  неделю  в  разводной  ванне.  Княгиня,  кажется,  не
привыкла повелевать; она питает уважение к  уму  и  знаниям  дочки,  которая
читала Байрона по-английски  и  знает  алгебру:  в  Москве,  видно,  барышни
пустились в ученость, и хорошо делают, право! Наши мужчины  так  не  любезны
вообще, что с ними кокетничать, должно быть,  для  умной  женщины  несносно.
Княгиня очень любит  молодых  людей:  княжна  смотрит  на  них  с  некоторым
презрением: московская  привычка!  Они  в  Москве  только  и  питаются,  что
сорокалетними остряками.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39