Литературная радуга

    - А вы были в Москве, доктор?
    - Да, я имел там некоторую практику.
    - Продолжайте.
    - Да я, кажется, все сказал... Да!  вот  еще:  княжна,  кажется,  любит
рассуждать о чувствах, страстях и прочее... она была одну зиму в Петербурге,
и он ей не понравился, особенно общество: ее, верно, холодно приняли.
    - Вы никого у них не видали сегодня?
    - Напротив; был один адъютант, один натянутый гвардеец и какая-то  дама
из новоприезжих, родственница княгини по мужу, очень хорошенькая, но  очень,
кажется, больная... Не встретили ль вы ее у колодца? - она  среднего  роста,
блондинка, с правильными чертами, цвет лица чахоточный,  а  на  правой  щеке
черная родинка; ее лицо меня поразило своей выразительностью.
    - Родинка! - пробормотал я сквозь зубы. - Неужели?
    Доктор посмотрел на меня и сказал торжественно,  положив  мне  руку  на
сердце:
    - Она вам знакома!.. - Мое сердце точно билось сильнее обыкновенного.
    - Теперь ваша очередь торжествовать! - сказал я,  -  только  я  на  вас
надеюсь: вы мне не измените. Я ее не видал еще, но  уверен,  узнаю  в  вашем
портрете одну женщину, которую любил в старину... Не говорите ей обо мне  ни
слова; если она спросит, отнеситесь обо мне дурно.
    - Пожалуй! - сказал Вернер, пожав плечами.
    Когда он ушел, то ужасная грусть стеснила мое  сердце.  Судьба  ли  нас
свела опять на Кавказе, или  она  нарочно  сюда  приехала,  зная,  что  меня
встретит?.. и как мы встретимся?.. и потом, она ли это?..  Мои  предчувствия
меня никогда не обманывали. Нет  в  мире  человека,  над  которым  прошедшее
приобретало бы такую власть, как надо мною: всякое  напоминание  о  минувшей
печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее  все  те
же звуки... Я глупо создан: ничего не забываю, - ничего!
    После обеда часов в шесть я пошел на бульвар: там была толпа; княгиня с
княжной  сидели  на  скамье,  окруженные  молодежью,   которая   любезничала
наперерыв. Я поместился в некотором расстоянии на  другой  лавке,  остановил
двух знакомых Д... офицеров и начал  им  что-то  рассказывать;  видно,  было
смешно,  потому  что  они  начали  хохотать  как  сумасшедшие.   Любопытство
привлекло ко мне некоторых  из  окружавших  княжну;  мало-помалу  и  все  ее
покинули и присоединились к моему кружку. Я не умолкал:  мои  анекдоты  были
умны до глупости, мои насмешки над проходящими мимо оригиналами были злы  до
неистовства... Я продолжал увеселять публику до захождения солнца. Несколько
раз княжна под ручку с матерью проходила мимо меня, сопровождаемая  каким-то
хромым старичком; несколько раз ее взгляд, упадая на меня,  выражал  досаду,
стараясь выразить равнодушие...
    - Что он вам рассказывал? - спросила она у  одного  из  молодых  людей,
возвратившихся к ней из вежливости, - верно, очень занимательную  историю  -
свои подвиги в сражениях?.. - Она сказала это довольно громко и, вероятно, с
намерением кольнуть меня. "А-га! - подумал я, - вы не  на  шутку  сердитесь,
милая княжна; погодите, то ли еще будет!"
    Грушницкий следил за нею, как хищный зверь, и не  спускал  ее  с  глаз:
бьюсь об заклад, что завтра он будет просить, чтоб его кто-нибудь представил
княгине. Она будет очень рада, потому что ей скучно.
    16-го мая.
    В продолжение двух  дней  мои  дела  ужасно  подвинулись.  Княжна  меня
решительно ненавидит; мне уже пересказали две-три  эпиграммы  на  мой  счет,
довольно колкие, но вместе очень лестные. Ей ужасно странно, что я,  который
привык к хорошему обществу, который так короток с ее петербургскими кузинами
и тетушками, не стараюсь познакомиться с нею. Мы встречаемся каждый  день  у
колодца, на бульваре; я употребляю все свои силы на то,  чтоб  отвлекать  ее
обожателей, блестящих адъютантов, бледных москвичей и других, - и мне  почти
всегда удается. Я всегда ненавидел гостей у себя: теперь у меня каждый  день
полон дом, обедают, ужинают, играют, - и, увы,  мое  шампанское  торжествует
над силою магнетических ее глазок!
    Вчера я  ее  встретил  в  магазине  Челахова;  она  торговала  чудесный
персидский ковер. Княжна упрашивала свою маменьку не скупиться:  этот  ковер
так украсил бы ее кабинет!.. Я дал сорок рублей лишних и перекупил  его;  за
это  я  был  вознагражден  взглядом,  где  блистало   самое   восхитительное
бешенство. Около обеда я велел нарочно провести мимо ее окон  мою  черкескую
лошадь, покрытую этим ковром. Вернер был у них в это время  и  говорил  мне,
что эффект этой сцены был самый драматический.  Княжна  хочет  проповедовать
против меня ополчение; я даже заметил, что уж два адъютанта при ней со  мною
очень сухо кланяются, однако всякий день у меня обедают.
    Грушницкий принял таинственный вид: ходит, закинув  руки  за  спину,  и
никого не узнает; нога его вдруг выздоровела:  он  едва  хромает.  Он  нашел
случай вступить в разговор с княгиней и сказал какой-то  комплимент  княжне:
она, видно, не очень разборчива, ибо с тех пор отвечает на его поклон  самой
милой улыбкою.
    - Ты решительно не хочешь познакомиться с Лиговскими? - сказал  он  мне
вчера.
    - Решительно.
    - Помилуй! самый приятный дом на водах! Все здешнее лучшее общество...
    - Мой друг, мне и нездешнее ужасно надоело. А ты у них бываешь?
    - Нет еще; я говорил раза два с княжной, и  более,  но  знаешь,  как-то
напрашиваться в дом неловко, хотя здесь это и водится... Другое дело, если б
я носил эполеты...
    -  Помилуй!  да  эдак  ты  гораздо  интереснее!  Ты  просто  не  умеешь
пользоваться своим выгодным положением...  да  солдатская  шинель  в  глазах
чувствительной барышни тебя делает героем и страдальцем.
    Грушницкий самодовольно улыбнулся.
    - Какой вздор! - сказал он.
    - Я уверен, - продолжал я, - что княжна в тебя уж влюблена!
    Он покраснел до ушей и надулся.
    О самолюбие! ты рычаг, которым Архимед хотел приподнять земной шар!..
    - У  тебя  все  шутки!  -  сказал  он,  показывая,  будто  сердится,  -
во-первых, она меня еще так мало знает...
    - Женщины любят только тех, которых не знают.
    -  Да  я  вовсе  не  имею  претензии  ей  нравиться:  я   просто   хочу
познакомиться с приятным домом, и было  бы  очень  смешно,  если  б  я  имел
какие-нибудь надежды... Вот вы,  например,  другое  дело!  -  вы  победители
петербургские: только посмотрите, так женщины тают... А знаешь ли,  Печорин,
что княжна о тебе говорила?
    - Как? она тебе уж говорила обо мне?..
    - Не радуйся, однако. Я как-то вступил с  нею  в  разговор  у  колодца,
случайно; третье слово  ее  было:  "Кто  этот  господин,  у  которого  такой
неприятный тяжелый взгляд? он был с вами,  тогда..."  Она  покраснела  и  не
хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку.  "Вам  не  нужно  сказывать
дня, - отвечал я ей, - он вечно будет мне памятен..." Мой друг,  Печорин!  я
тебе не поздравляю; ты у нее на дурном замечании... А, право,  жаль!  потому
что Мери очень мила!..
    Надобно заметить, что  Грушницкий  из  тех  людей,  которые,  говоря  о
женщине, с которой они едва знакомы, называют ее моя Мери, моя Sophie,  если
она имела счастие им понравиться.
    Я принял серьезный вид и отвечал ему:
    - Да, она  недурна...  только  берегись,  Грушницкий!  Русские  барышни
большею частью питаются только платонической любовью, не  примешивая  к  ней
мысли о  замужестве;  а  платоническая  любовь  самая  беспокойная.  Княжна,
кажется, из тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли;  если  две  минуты
сряду ей будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно
возбуждать ее любопытство, твой разговор  -  никогда  не  удовлетворять  его
вполне; ты должен ее тревожить ежеминутно; она десять раз публично для  тебя
пренебрежет мнением и назовет это жертвой и, чтоб вознаградить себя за  это,
станет тебя мучить - а потом просто скажет, что она тебя терпеть  не  может.
Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее  первый  поцелуй  не  даст
тебе права на второй; она с тобою накокетничается вдоволь, а года через  два
выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять,  что
она несчастна, что она одного только человека и любила, то есть тебя, но что
небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель,
хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное...
    Грушницкий ударил по столу кулаком и  стал  ходить  взад  и  вперед  по
комнате.
    Я внутренно хохотал и даже раза два улыбнулся, но он, к счастью,  этого
не заметил. Явно, что он влюблен, потому что стал еще доверчивее прежнего; у
него даже появилось серебряное кольцо с  чернью,  здешней  работы:  оно  мне
показалось подозрительным... Я стал его рассматривать, и что  же?..  мелкими
буквами имя Мери было вырезано на внутренней стороне, и рядом -  число  того
дня, когда она подняла знаменитый стакан. Я утаил свое открытие; я  не  хочу
вынуждать у него признаний,  я  хочу,  чтобы  он  сам  выбрал  меня  в  свои
поверенные, и тут-то я буду наслаждаться...

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Сегодня я встал поздно; прихожу к колодцу - никого уже нет. Становилось
жарко; белые мохнатые тучки быстро бежали от  снеговых  гор,  обещая  грозу;
голова Машука дымилась, как загашенный факел; кругом него вились и  ползали,
как змеи, серые клочки облаков,  задержанные  в  своем  стремлении  и  будто
зацепившиеся за колючий его кустарник. Воздух был напоен  электричеством.  Я
углубился в виноградную аллею, ведущую в грот; мне было грустно. Я  думал  о
той молодой женщине с родинкой на щеке, про которую  говорил  мне  доктор...
Зачем она здесь? И она ли? И почему я думаю, что это она? и  почему  я  даже
так в этом уверен? Мало ли женщин с  родинками  на  щеках?  Размышляя  таким
образом, я подошел к самому гроту. Смотрю: в прохладной тени его  свода,  на
каменной скамье сидит женщина, в соломенной шляпке, окутанная черной  шалью,
опустив голову на грудь; шляпка закрывала ее лицо. Я  хотел  уже  вернуться,
чтоб не нарушить ее мечтаний, когда она на меня взглянула.
    - Вера! - вскрикнул я невольно.
    Она вздрогнула и побледнела.
    - Я знала, что вы здесь, - сказала она. Я сел возле нее и  взял  ее  за
руку. Давно забытый трепет пробежал по моим жилам  при  звуке  этого  милого
голоса; она посмотрела мне в глаза своими глубокими и спокойными глазами;  в
них выражалась недоверчивость и что-то похожее на упрек.
    - Мы давно не видались, - сказал я.
    - Давно, и переменились оба во многом!
    - Стало быть, уж ты меня не любишь?..
    - Я замужем! - сказала она.
    -  Опять?  Однако  несколько  лет  тому   назад   эта   причина   также
существовала, но между тем... Она выдернула свою руку из  моей,  и  щеки  ее
запылали.
    - Может быть, ты любишь  своего  второго  мужа?..  Она  не  отвечала  и
отвернулась.
    - Или он очень ревнив?
    Молчание.
    - Что ж? Он молод, хорош, особенно, верно, богат, и ты боишься...  -  я
взглянул на нее и испугался; ее лицо выражало глубокое отчаянье,  на  глазах
сверкали слезы.
    - Скажи мне, - наконец прошептала она, - тебе очень весело меня мучить?
Я бы тебя должна ненавидеть. С тех пор как мы знаем друг  друга,  ты  ничего
мне не дал, кроме страданий... - Ее голос задрожал, она склонилась ко мне  и
опустила голову на грудь мою.
    "Может быть, - подумал я, - ты оттого-то именно меня и любила:  радости
забываются, а печали никогда..."
    Я ее крепко обнял,  и  так  мы  оставались  долго.  Наконец  губы  наши
сблизились и слились в жаркий, упоительный поцелуи; ее руки были холодны как
лед, голова горела. Тут между нами начался один из тех  разговоров,  которые
на бумаге не имеют смысла, которых повторить нельзя и нельзя даже запомнить:
значение звуков заменяет и дополняет значение слов, как в итальянской опере.
    Она решительно не хочет, чтоб я познакомился с ее мужем  -  тем  хромым
старичком, которого я видел мельком на бульваре: она вышла за него для сына.
Он богат и страдает ревматизмами. Я  не  позволил  себе  над  ним  ни  одной
насмешки: она его уважает, как отца,  -  и  будет  обманывать,  как  мужа...
Странная вещь сердце человеческое вообще, и женское в особенности!
    Муж  Веры,  Семен  Васильевич  Г...в,   дальний   родственник   княгини
Лиговской. Он живет с нею рядом; Вера часто бывает у княгини; я ей дал слово
познакомиться с Лиговскими и волочиться за  княжной,  чтоб  отвлечь  от  нее
внимание. Таким образом, мои планы  нимало  не  расстроились,  и  мне  будет
весело...
    Весело!.. Да, я уже прошел тот период жизни душевной, когда ищут только
счастия, когда сердце  чувствует  необходимость  любить  сильно  и  страстно
кого-нибудь, - теперь я только хочу быть любимым, и то очень немногими; даже
мне кажется, одной постоянной привязанности мне  было  бы  довольно:  жалкая
привычка сердца!..
    Однако мне всегда было странно: я  никогда  не  делался  рабом  любимой
женщины; напротив я всегда приобретал над их  волей  и  сердцем  непобедимую
власть, вовсе об этом не стараясь. Отчего это? - оттого  ли  что  я  никогда
ничем очень не дорожу и что они ежеминутно боялись выпустить  меня  из  рук?
или это - магнетическое  влияния  сильного  организма?  или  мне  просто  не
удавалось встретить женщину с упорным характером?
    Надо признаться, что я точно не люблю женщин с характером:  их  ли  это
дело!..

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39