Литературная радуга

    Правда, теперь вспомнил: один раз, один только раз я  любил  женщину  с
твердой волей, которую никогда не мог победить... Мы расстались врагами, - и
то, может быть, если б я ее встретил пятью годами позже,  мы  расстались  бы
иначе...
    Вера больна, очень больна, хотя в этом и не признается, я боюсь,  чтобы
не было у нее чахотки или той  болезни,  которую  называют  fievre  lente  -
болезнь не русская вовсе, и ей на нашем языке нет названия.
    Гроза застала нас в гроте и удержала лишних полчаса. Она не  заставляла
меня клясться в верности, не спрашивала, любил ли я других с тех пор, как мы
расстались... Она вверилась мне снова с прежней  беспечностью,  -  я  ее  не
обману; она единственная женщина в  мире,  которую  я  не  в  силах  был  бы
обмануть. я знаю, мы скоро разлучимся опять и,  может  быть,  на  веки:  оба
пойдем  разными  путями  до  гроба;  но   воспоминание   о   ней   останется
неприкосновенным в душе моей; я ей это повторял всегда и она мне верит, хотя
говорит противное.
    Наконец мы расстались; я долго следил за нею взором, пока ее шляпка  не
скрылась за кустарниками и скалами. Сердце мое болезненно сжалось, как после
первого расставания. О, как я обрадовался этому чувству! Уж не молодость  ли
с своими благотворными бурями хочет вернуться ко мне опять, или  это  только
ее прощальный взгляд, последний подарок - на память?..  А  смешно  подумать,
что на вид я еще мальчик: лицо хотя бледно, но  еще  свежо;  члены  гибки  и
стройны; густые кудри вьются, глаза горят, кровь кипит...
    Возвратясь домой, я сел верхом и поскакал в степь; я люблю  скакать  на
гояччей лошади по высокой траве, против пустынного ветра; с жадностью глотаю
я благовонный воздух и  устремляю  взоры  в  синюю  даль,  стараясь  уловить
туманные очерки предметов, которые ежеминутно становятся все яснее и  яснее.
Какая бы горесть ни лежала на сердце, какое бы беспокойство ни томило мысль,
все в минуту рассеется; на душе станет легко, усталость тела победит тревогу
ума. Нет женского взора, которого бы я  не  забыл  при  виде  кудрявых  гор,
озаренных южным солнцем, при виде голубого  неба  или  внимая  шуму  потока,
падающего с утеса на утес.
    Я думаю, казаки, зевающие на своих  вышках,  видя  меня  скачущего  без
нужды и цели, долго мучились этой загадкой, ибо, верно,  по  одежде  приняли
меня за черкеса. Мне в самом деле говорили, что в черкесском костюме  верхом
я больше похож на кабардинца, чем многие кабардинцы. И точно,  что  касается
до этой благородной боевой одежды, я совершенный  денди:  ни  одного  галуна
лишнего; оружие ценное в простой отделке, мех на шапке не  слишком  длинный,
не слишком короткий; ноговицы и черевики пригнаны со всевозможной точностью;
бешмет белый, черкеска темно-бурая. Я долго изучал  горскую  посадку:  ничем
нельзя так польстить моему самолюбию, как признавая мое искусство в верховой
езде на кавказский лад. Я держу четырех лошадей: одну  для  себя,  трех  для
приятелей, чтоб не скучно было одному таскаться по  полям;  они  берут  моих
лошадей с удовольствием и никогда со мной не ездят вместе.  Было  уже  шесть
часов пополудни, когда  вспомнил  я,  что  пора  обедать;  лошадь  моя  была
измучена; я выехал на дорогу, ведущую из Пятигорска в немецкую колонию, куда
часто водяное общество ездит en piquenique6. Дорога  идет,  извиваясь  между
кустарниками, опускаясь в небольшие овраги, где протекают шумные  ручьи  под
сенью высоких трав; кругом  амфитеатром  возвышаются  синие  громады  Бешту,
Змеиной, Железной и Лысой горы. Спустясь в один из таких оврагов, называемых
на здешнем наречии балками, я остановился, чтоб напоить лошадь; в это  время
показалась на дороге шумная и блестящая кавалькада: дамы в черных и  голубых
амазонках,  кавалеры  в   костюмах,   составляющих   смесь   черкесского   с
нижегородским; впереди ехал Грушницкий с княжною Мери.
    Дамы на водах еще верят нападениям черкесов среди белого дня; вероятно,
поэтому Грушницкий сверх солдатской шинели повесил шашку и пару  пистолетов:
он был довольно смешон в этом геройском  облечении.  Высокий  куст  закрывал
меня от них, но сквозь листья его я мог видеть все и отгадать по  выражениям
их лиц, что разговор был сентиментальный. Наконец они приблизились к спуску;
Грушницкий взял  за  повод  лошадь  княжны,  и  тогда  я  услышал  конец  их
разговора:
    - И вы целую жизнь хотите остаться на Кавказе? - говорила княжна.
    - Что для меня Россия! - отвечал  ее  кавалер,  -  страна,  где  тысячи
людей, потому что они богаче меня, будут  смотреть  на  меня  с  презрением,
тогда как здесь - здесь эта толстая шинель не помешала  моему  знакомству  с
вами...
    - Напротив... - сказала княжна, покраснев.
    Лицо Грушницкого изобразило удовольствие. Он продолжал:
    - Здесь моя жизнь  протечет  шумно,  незаметно  и  быстро,  под  пулями
дикарей, и если бы бог мне каждый год посылал один светлый  женский  взгляд,
один, подобный тому...
    В это время они поравнялись со мной; я ударил плетью по лошади и выехал
из-за куста...
    - Mon Dieu, un Circassien!..7 - вскрикнула  княжна  в  ужасе.  Чтоб  ее
совершенно разуверить, я отвечал по-французски, слегка наклонясь:
    - Ne craignez rien, madame, - je ne suis pas plus dangereux  que  votre
cavalier8.
    Она смутилась, - но отчего? от своей ошибки или оттого, что  мой  ответ
ей показался дерзким? Я желал бы,  чтоб  последнее  мое  предположение  было
справедливо. Грушницкий бросил на меня недовольный взгляд.
    Поздно вечером, то есть часов в одиннадцать, я пошел гулять по  липовой
аллее бульвара. Город спал, только в некоторых окнах мелькали огни.  С  трех
сторон чернели гребни утесов, отрасли Машука,  на  вершине  которого  лежало
зловещее облачко; месяц подымался  на  востоке;  вдали  серебряной  бахромой
сверкали снеговые горы. Оклики часовых перемежались с шумом горячих  ключей,
спущенных  на  ночь.  Порою  звучный  топот  коня   раздавался   по   улице,
сопровождаемый скрыпом нагайской арбы и заунывным татарским припевом. Я  сел
на скамью и задумался... Я чувствовал  необходимость  излить  свои  мысли  в
дружеском разговоре... но с кем? "Что делает теперь Вера?" - думал я... Я бы
дорого дал, чтоб в эту минуту пожать ее руку.
    Вдруг слышу быстрые и неровные шаги... Верно, Грушницкий... Так и есть!
    - Откуда?
    - От княгини Лиговской, - сказал он очень важно. - Как Мери поет!..
    - Знаешь ли что? - сказал я ему, - я пари держу, что она не знает,  что
ты юнкер; она думает, что ты разжалованный...
    - Может быть! Какое мне дело!.. - сказал он рассеянно.
    - Нет, я только так это говорю...
    - А знаешь ли, что ты нынче ее ужасно рассердил?  Она  нашла,  что  это
неслыханная дерзость; я насилу мог ее уверить, что ты так хорошо воспитан  и
так хорошо знаешь свет,  что  не  мог  иметь  намерение  ее  оскорбить;  она
говорит, что у тебя наглый взгляд, что ты, верно,  о  себе  самого  высокого
мнения.
    - Она не ошибается... А ты не хочешь ли за нее вступиться?
    - Мне жаль, что не имею еще этого права...
    - О-го! - подумал я, - у него, видно, есть уже надежды..."
    - Впрочем, для тебя же хуже, -  продолжал  Грушницкий,  -  теперь  тебе
трудно познакомиться с ними, - а жаль! это один  из  самых  приятных  домов,
какие я только знаю. . .
    Я внутренно улыбнулся.
    - Самый приятный дом для меня теперь мой, - сказал я, зевая,  и  встал,
чтоб идти.
    - Однако признайся, ты раскаиваешься? . .
    - Какой вздор! если я захочу, то завтра же буду вечером у княгини...
    - Посмотрим.. .
    - Даже, чтоб тебе сделать удовольствие, стану волочиться за княжной...
    - Да, если она захочет говорить с тобой...
    - Я подожду только той  минуты,  когда  твой  разговор  ей  наскучит...
Прощай!..
    - А я пойду шататься, - я ни за что теперь не засну... Послушай, пойдем
лучше в ресторацию, там игра... мне нужны нынче сильные ощущения...
    - Желаю тебе проиграться...
    Я пошел домой.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39