Литературная радуга

    А  ведь  есть  необъятное  наслаждение  в   обладании   молодой,   едва
распустившейся души! Она  как  цветок,  которого  лучший  аромат  испаряется
навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и,  подышав  им
досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет! Я чувствую в себе  эту
ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути; я  смотрю  на
страдания и  радости  других  только  в  отношении  к  себе,  как  на  пищу,
поддерживающую мои душевные силы. Сам я больше неспособен безумствовать  под
влиянием страсти; честолюбие  у  меня  подавлено  обстоятельствами,  но  оно
проявилось в другом виде, ибо честолюбие есть не что иное как жажда  власти,
а первое мое удовольствие - подчинять моей  воле  все,  что  меня  окружает;
возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха - не  есть  ли  первый
признак  и  величайшее  торжество  власти?  Быть  для  кого-нибудь  причиною
страданий и радостей, не имея на то  никакого  положительного  права,  -  не
самая ли это сладкая пища нашей гордости? А что  такое  счастие?  Насыщенная
гордость. Если б я почитал себя лучше, могущественнее всех на свете,  я  был
бы счастлив; если б все меня любили, я в себе нашел бы бесконечные источники
любви. Зло порождает зло;  первое  страдание  дает  понятие  о  удовольствии
мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб  он
не захотел приложить ее к действительности: идеи  -  создания  органические,
сказал кто-то: их рождение дает уже им форму, и  эта  форма  есть  действие;
тот, в чьей голове родилось больше идей, тот  больше  других  действует;  от
этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти  с
ума, точно так же, как человек с могучим телосложением, при сидячей жизни  и
скромном поведении, умирает от апоплексического удара. Страсти не что  иное,
как идеи при первом своем развитии:  они  принадлежность  юности  сердца,  и
глупец тот, кто думает целую жизнь ими волноваться:  многие  спокойные  реки
начинаются шумными водопадами, а ни одна не скачет и не  пенится  до  самого
моря. Но это спокойствие часто признак великой, хотя скрытой силы; полнота и
глубина чувств и мыслей  не  допускает  бешеных  порывов;  душа,  страдая  и
наслаждаясь, дает во всем себе строгий отчет и убеждается  в  том,  что  так
должно; она знает, что без гроз  постоянный  зной  солнца  ее  иссушит;  она
проникается своей собственной  жизнью,  -  лелеет  и  наказывает  себя,  как
любимого ребенка. Только в этом высшем состоянии самопознания человек  может
оценить правосудие божие.
    Перечитывая эту страницу, я замечаю,  что  далеко  отвлекся  от  своего
предмета... Но что за  нужда?..  Ведь  этот  журнал  пишу  я  для  себя,  и,
следовательно, все, что я в него  ни  брошу,  будет  со  временем  для  меня
драгоценным воспоминанием.

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Пришел Грушницкий и бросился мне на шею: он произведен  в  офицеры.  Мы
выпили шампанского. Доктор Вернер вошел вслед за ним.
    - Я вас не поздравляю, - сказал он Грушницкому.
    - Отчего?
    - Оттого, что солдатская шинель к вам очень идет,  и  признайтесь,  что
армейский пехотный мундир, сшитый здесь, на водах,  не  придаст  вам  ничего
интересного... Видите ли, вы до сих пор были исключением, а теперь подойдете
под общее правило.
    - Толкуйте, толкуйте, доктор! вы мне не  помешаете  радоваться.  Он  не
знает, - прибавил Грушницкий мне на ухо, - сколько надежд  придали  мне  эти
эполеты... О, эполеты, эполеты! ваши звездочки, путеводительные звездочки...
Нет! я теперь совершенно счастлив.
    - Ты идешь с нами гулять к провалу? - спросил я его.
    - Я? ни за что не покажусь княжне, пока не готов будет мундир.
    - Прикажешь ей объявить о твоей радости?..
    - Нет, пожалуйста, не говори... Я хочу ее удивить...
    - Скажи мне, однако, как твои дела с нею?
    Он смутился и задумался: ему хотелось похвастаться, солгать  -  и  было
совестно, а вместе с этим было стыдно признаться в истине.
    - Как ты думаешь, любит ли она тебя?
    - Любит ли? Помилуй, Печорин, какие у тебя  понятия!..  как  можно  так
скоро?.. Да если даже она и любит, то порядочная женщина этого не скажет...
    - Хорошо!  И,  вероятно,  по-твоему,  порядочный  человек  должен  тоже
молчать о своей страсти?..
    -  Эх,  братец!  на  все  есть   манера;   многое   не   говорится,   а
отгадывается...
    - Это правда... Только любовь, которую мы читаем в глазах,  ни  к  чему
женщину не обязывает, тогда как  слова...  Берегись,  Грушницкий,  она  тебя
надувает...
    - Она?.. - отвечал он, подняв глаза к небу и самодовольно  улыбнувшись,
- мне жаль тебя, Печорин!..
    Он ушел.
    Вечером многочисленное общество отправилось пешком к провалу.
    По мнению здешних ученых, этот провал не что иное, как угасший  кратер;
он находится на отлогости Машука, в версте от города.  К  нему  ведет  узкая
тропинка между кустарников и скал; взбираясь на гору, я подал руку княжне, и
она ее не покидала в продолжение целой прогулки.
    Разговор наш начался злословием: я  стал  перебирать  присутствующих  и
отсутствующих наших знакомых, сначала выказывал смешные, а после  дурные  их
стороны. Желчь моя взволновалась. Я начал шутя - и кончил искренней злостью.
Сперва это ее забавляло, а потом испугало.
    - Вы опасный человек! - сказала она мне, - я бы лучше желала  попасться
в лесу под нож убийцы, чем вам на язычок... Я вас прошу не шутя:  когда  вам
вздумается обо мне говорить дурно, возьмите лучше нож и зарежьте меня,  -  я
думаю, это вам не будет очень трудно.
    - Разве я похож на убийцу?..
    - Вы хуже...
    Я задумался на минуту и потом сказал, приняв глубоко тронутый вид:
    - Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем  лице
признаки дурных чувств,  которых  не  было;  но  их  предполагали  -  и  они
родились. Я был скромен - меня обвиняли  в  лукавстве:  я  стал  скрытен.  Я
глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал
злопамятен; я был угрюм, - другие дети веселы и болтливы; я чувствовал  себя
выше их, - меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить  весь
мир, - меня  никто  не  понял:  и  я  выучился  ненавидеть.  Моя  бесцветная
молодость протекала в борьбе с собой и светом;  лучшие  мои  чувства,  боясь
насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил  правду  -
мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины  общества,  я
стал искусен в науке жизни и видел,  как  другие  без  искусства  счастливы,
пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда  в
груди  моей  родилось  отчаяние  -  не  то  отчаяние,  которое  лечат  дулом
пистолета,  но  холодное,  бессильное  отчаяние,  прикрытое  любезностью   и
добродушной улыбкой. Я сделался нравственным  калекой:  одна  половина  души
моей не существовала, она  высохла,  испарилась,  умерла,  я  ее  отрезал  и
бросил, - тогда как другая шевелилась и жила  к  услугам  каждого,  и  этого
никто не заметил, потому что никто  не  знал  о  существовании  погибшей  ее
половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я  вам  прочел
ее эпитафию. Многим все  вообще  эпитафии  кажутся  смешными,  но  мне  нет,
особенно когда вспомню о том, что под ними покоится. Впрочем, я не прошу вас
разделять мое мнение: если моя выходка  вам  кажется  смешна  -  пожалуйста,
смейтесь: предупреждаю вас, что это меня не огорчит нимало.
    В эту минуту я встретил ее глаза: в них бегали слезы; рука ее, опираясь
на мою, дрожала; щеки пылали; ей было  жаль  меня!  Сострадание  -  чувство,
которому покоряются  так  легко  все  женщины,  впустило  свои  когти  в  ее
неопытное сердце. Во все время прогулки она была  рассеянна,  ни  с  кем  не
кокетничала, - а это великий признак!
    Мы пришли к привалу; дамы оставили своих кавалеров, но она не  покидала
руки моей. Остроты здешних денди ее не смешили; крутизна обрыва, у  которого
она стояла, ее не пугала, тогда как другие барышни пищали и закрывали глаза.
    На возвратном пути я не возобновлял нашего печального разговора; но  на
пустые мои вопросы и шутки она отвечала коротко и рассеянно.
    - Любили ли вы? - спросил я ее наконец.
    Она посмотрела на меня пристально, покачала головой - и опять  впала  в
задумчивость: явно было, что ей хотелось что-то сказать, но она не знала,  с
чего начать; ее грудь волновалась... Как быть! кисейный рукав слабая защита,
и электрическая искра пробежала из моей руки в ее руку;  все  почти  страсти
начинаются так, и мы часто себя очень обманываем,  думая,  что  нас  женщина
любит  за  наши  физические  или  нравственные  достоинства;  конечно,   они
приготовляют ее  сердце  к  принятию  священного  огня,  а  все-таки  первое
прикосновение решает дело.
    - Не правда ли, я была очень любезна сегодня? - сказала  мне  княжна  с
принужденной улыбкой, когда мы возвратились с гулянья.
    Мы расстались.
    Она недовольна собой: она себя обвиняет в холодности... о, это  первое,
главное торжество! Завтра она захочет вознаградить меня. Я все это  уж  знаю
наизусть - вот что скучно!

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39