Литературная радуга

    4-го июня.

    Нынче я видел Веру. Она замучила меня своею ревностью. Княжна вздумала,
кажется, ей поверять свои сердечные тайны: надо признаться, удачный выбор!
    - Я отгадываю, к чему все это клонится, - говорила мне  Вера,  -  лучше
скажи мне просто теперь, что ты ее любишь.
    - Но если я ее не люблю?
    - То зачем же ее преследовать, тревожить, волновать  ее  воображение?..
О, я тебя хорошо знаю! Послушай, если ты хочешь,  чтоб  я  тебе  верила,  то
приезжай через неделю в Кисловодск; послезавтра мы переезжаем туда.  Княгиня
остается здесь дольше. Найми квартиру рядом; мы будем жить  в  большом  доме
близ источника, в мезонине; внизу княгиня Лиговская, а рядом есть  дом  того
же хозяина, который еще не занят... Приедешь? . .
    Я обещал - и тот же день послал занять эту квартиру.
    Грушницкий пришел ко мне в шесть часов вечера  и  объявил,  что  завтра
будет готов его мундир, как раз к балу.
    - Наконец я буду с нею  танцевать  целый  вечер...  Вот  наговорюсь!  -
прибавил он.
    - Когда же бал?
    - Да завтра! Разве не знаешь? Большой праздник,  и  здешнее  начальство
взялось его устроить...
    - Пойдем на бульвар...
    - Ни за что, в этой гадкой шинели...
    - Как, ты ее разлюбил?..
    Я ушел один и, встретив княжну Мери, позвал ее на мазурку. Она казалась
удивлена и обрадована.
    - Я думала, что вы танцуете только по необходимости, как прошлый раз, -
сказала она, очень мило улыбаясь...
    Она, кажется, вовсе не замечает отсутствия Грушницкого.
    - Вы будете завтра приятно удивлены, - сказал я ей.
    - Чем?
    - Это секрет... на бале вы сами догадаетесь.
    Я окончил вечер  у  княгини;  гостей  не  было,  кроме  Веры  и  одного
презабавного старичка. Я был в духе,  импровизировал  разные  необыкновенные
истории; княжна сидела против меня и слушала мой  вздор  с  таким  глубоким,
напряженным, даже нежным вниманием, что мне стало совестно. Куда девалась ее
живость, ее кокетство, ее капризы, ее дерзкая  мина,  презрительная  улыбка,
рассеянный взгляд?..
    Вера все это заметила: на ее  болезненном  лице  изображалась  глубокая
грусть; она сидела в тени у окна, погружаясь в широкие кресла...  Мне  стало
жаль ее...
    Тогда я рассказал всю драматическую историю нашего  знакомства  с  нею,
нашей любви, - разумеется, прикрыв все это вымышленными именами.
    Я так живо изобразил мою нежность,  мои  беспокойства,  восторги;  я  в
таком выгодном свете выставил ее поступки, характер, что она поневоле должна
была простить мне мое кокетство с княжной.
    Она встала, подсела к нам, оживилась... и мы только  в  два  часа  ночи
вспомнили, что доктора велят ложиться спать в одиннадцать.

    5-го июня.

    За полчаса до бала явился ко мне Грушницкий  полном  сиянии  армейского
пехотного мундира. К третьей пуговице пристегнута была бронзовая цепочка, на
которой висел двойной лорнет;  эполеты  неимоверной  величины  были  загнуты
кверху в виде крылышек амура; сапоги его скрипели; в левой  руке  держал  он
коричневые лайковые перчатки и фуражку, а правою взбивал ежеминутно в мелкие
кудри  завитой  хохол.  Самодовольствие  и  вместе  некоторая  неуверенность
изображались на его лице; его праздничная  наружность,  его  гордая  походка
заставили  бы  меня  расхохотаться,  если  б  это  было  согласно  с   моими
намерениями.
    Он бросил фуражку с перчатками на  стол  и  начал  обтягивать  фалды  и
поправляться  перед  зеркалом;  черный  огромный   платок,   навернутый   на
высочайший  подгалстушник,  которого  щетина  поддерживала  его  подбородок,
высовывался на полвершка из-за воротника; ему показалось  мало:  он  вытащил
его кверху до ушей; от этой трудной работы, ибо воротник мундира  был  очень
узок и беспокоен, лицо его налилось кровью.
    - Ты, говорят, эти дни ужасно волочился за моей княжной?  -  сказал  он
довольно небрежно и не глядя на меня.
    - Где нам, дуракам,  чай  пить!  -  отвечал  я  ему,  повторяя  любимую
поговорку одного из самых ловких повес прошлого времени,  воспетого  некогда
Пушкиным.
    - Скажи-ка, хорошо на мне сидит мундир?.. Ох, проклятый жид!.. как  под
мышками? режет!.. Нет ли у тебя духов?
    - Помилуй, чего тебе еще? от тебя и так уж несет розовой помадой...
    - Ничего. Дай-ка сюда...
    Он налил себе полсклянки за галстук, в носовой платок, на рукава.
    - Ты будешь танцевать? - спросил он.
    - Не думаю.
    - Я боюсь, что мне с княжной придется начинать мазурку,  -  я  не  знаю
почти ни одной фигуры...
    - А ты звал ее на мазурку?
    - Нет еще...
    - Смотри, чтоб тебя не предупредили...
    - В самом деле? - сказал он, ударив себя  по  лбу.  -  Прощай...  пойду
дожидаться ее у подъезда. - Он схватил фуражку и побежал.
    Через полчаса и я отправился. На  улице  было  темно  и  пусто;  вокруг
собрания или трактира, как угодно, теснился народ; окна его светились; звуки
полковой музыки доносил ко мне вечерний ветер.  Я  шел  медленно;  мне  было
грустно...  Неужели,  думал  я,  мое  единственное  назначение  на  земле  -
разрушать чужие надежды? С тех пор как я  живу  и  действую,  судьба  как-то
всегда приводила меня к развязке чужих драм, как будто без меня никто не мог
бы ни умереть, ни прийти в отчаяние! Я был  необходимое  лицо  пятого  акта;
невольно я разыгрывал жалкую роль палача или предателя. Какую цель имела  на
это судьба?.. Уж не назначен ли я  ею  в  сочинители  мещанских  трагедий  и
семейных романов - или  в  сотрудники  поставщику  повестей,  например,  для
"Библиотеки для чтения"?.. Почему знать?.. Мало  ли  людей,  начиная  жизнь,
думают кончить ее, как Александр Великий или лорд Байрон, а между тем  целый
век остаются титулярными советниками?..
    Войдя  в  залу,  я  спрятался  в  толпе  мужчин  и  начал  делать  свои
наблюдения. Грушницкий стоял возле княжны и что-то говорил с большим  жаром;
она его рассеянно слушала, смотрела по сторонам, приложив веер к губкам;  на
лице ее изображалось нетерпение, глаза ее искали кругом кого-то; я  тихонько
подошел сзади, чтоб подслушать их разговор.
    -  Вы  меня  мучите,  княжна!  -  говорил  Грушницкий,  -   вы   ужасно
переменились с тех пор, как я вас не видал...
    - Вы также переменились, - отвечала она, бросив на него быстрый взгляд,
в котором он не умел разобрать тайной насмешки.
    - Я? я переменился?.. О, никогда! Вы знаете, что  это  невозможно!  Кто
видел вас однажды, тот навеки унесет с собою ваш божественный образ.
    - Перестаньте...
    - Отчего же вы теперь не хотите слушать того, чему еще недавно,  и  так
часто, внимали благосклонно?..
    - Потому что я не люблю повторений, - отвечала она, смеясь...
    - О, я горько ошибся!.. Я думал, безумный,  что  по  крайней  мере  эти
эполеты дадут мне право надеяться... Нет, лучше бы мне век остаться  в  этой
презренной  солдатской  шинели,  которой,  может  быть,   я   обязан   вашим
вниманием...
    - В самом деле, вам шинель гораздо более к лицу...
    В это время я подошел и поклонился княжне; она  немножко  покраснела  и
быстро проговорила:
    - Не правда ли, мсье Печорин, что серая шинель гораздо  больше  идет  к
мсье Грушницкому?..
    - Я с вами не согласен, - отвечал я, - в мундире он еще моложавее.
    Грушницкий не вынес этого удара; как все мальчики, он  имеет  претензию
быть стариком; он думает, что на его лице глубокие следы  страстей  заменяют
отпечаток лет. Он на меня бросил  бешеный  взгляд,  топнул  ногою  и  отошел
прочь.
    - А признайтесь, - сказал я княжне, - что  хотя  он  всегда  был  очень
смешон, но еще недавно он вам казался интересен... в серой шинели?..
    Она потупила глаза и не отвечала.
    Грушницкий целый вечер преследовал княжну,  танцевал  или  с  нею,  или
вис-Е-вис; он пожирал ее глазами, вздыхал и надоедал ей мольбами и упреками.
После третьей кадрили она его уж ненавидела.
    - Я этого не ожидал от тебя, - сказал он, подойдя ко мне и взяв меня за
руку.
    - Чего?
    - Ты с нею танцуешь мазурку? - спросил он торжественным голосом. -  Она
мне призналась...
    - Ну, так что ж? А разве это секрет?
    - Разумеется... Я должен был этого ожидать от девчонки... от кокетки...
Уж я отомщу!
    - Пеняй на свою шинель или на свои эполеты, а зачем же обвинять ее? Чем
она виновата, что ты ей больше не нравишься?..
    - Зачем же подавать надежды?
    - Зачем же ты надеялся? Желать и добиваться чего-нибудь  -  понимаю,  а
кто ж надеется?
    - Ты выиграл пари - только не совсем, - сказал он, злобно улыбаясь.
    Мазурка  началась.  Грушницкий  выбирал  одну  только  княжну,   другие
кавалеры поминутно ее выбирали; это явно был заговор против меня; тем лучше:
ей хочется говорить со мной, ей мешают, - ей захочется вдвое более.
    Я раза два пожал ее руку; во второй раз она ее выдернула, не говоря  ни
слова.
    - Я дурно буду спать  эту  ночь,  -  сказала  она  мне,  когда  мазурка
кончилась.
    - Этому виноват Грушницкий.
    - О нет! - И лицо ее стало так задумчиво, так грустно, что я  дал  себе
слово в этот вечер непременно поцеловать ее руку.
    Стали разъезжаться. Сажая княжну в карету, я быстро прижал ее маленькую
ручку к губам своим. Было темно, и никто не мог этого видеть.
    Я возвратился в залу очень доволен собой.
    За большим столом ужинала молодежь, и между ними  Грушницкий.  Когда  я
вошел, все замолчали: видно, говорили обо мне. Многие с прошедшего  бала  на
меня дуются, особенно драгунский  капитан,  а  теперь,  кажется,  решительно
составляется против меня враждебная шайка под командой Грушницкого.  У  него
такой  гордый  и  храбрый  вид...  Очень  рад;  я  люблю  врагов,  хотя   не
по-христиански.  Они  меня  забавляют,  волнуют  мне  кровь.   Быть   всегда
настороже,  ловить  каждый  взгляд,  значение   каждого   слова,   угадывать
намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толчком
опрокинуть все огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов, - вот
что я называю жизнью.
    В продолжение ужина Грушницкий шептался и  перемигивался  с  драгунским
капитаном.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39