Литературная радуга

    6-го июня.

    Нынче поутру Вера уехала с мужем в Кисловодск. Я  встретил  их  карету,
когда шел к княгине Лиговской. Она мне кивнула головой: во  взгляде  ее  был
упрек.
    Кто ж виноват? зачем она не  хочет  дать  мне  случай  видеться  с  нею
наедине? Любовь, как огонь, - без пищи гаснет. Авось  ревность  сделает  то,
чего не могли мои просьбы.
    Я сидел у княгини битый час.  Мери  не  вышла,  -  больна.  Вечером  на
бульваре ее не  было.  Вновь  составившаяся  шайка,  вооруженная  лорнетами,
приняла в самом деле грозный вид. Я рад, что княжна больна: они  сделали  бы
ей какую-нибудь дерзость. У Грушницкого растрепанная  прическа  и  отчаянный
вид; он, кажется, в самом деле огорчен, особенно самолюбие  его  оскорблено;
но ведь есть же люди, в которых даже отчаяние забавно!..
    Возвратясь домой, я заметил, что мне чего-то недостает. Я не видал  ее!
Она больна! Уж не влюбился ли я в самом деле?.. Какой вздор!

    7-го июня.

    В одиннадцать часов утра - час, в который княгиня Лиговская обыкновенно
потеет в Ермоловской ванне, - я шел мимо ее дома. Княжна сидела задумчиво  у
окна; увидев меня, вскочила.
    Я вошел в переднюю; людей никого не было, и я  без  доклада,  пользуясь
свободой здешних нравов, пробрался в гостиную.
    Тусклая бледность покрывала милое лицо княжны. Она стояла у фортепьяно,
опершись одной рукой на спинку кресел: эта рука чуть-чуть  дрожала;  я  тихо
подошел к ней и сказал:
    - Вы на меня сердитесь?..
    Она подняла на меня томный, глубокий взор и покачала головой;  ее  губы
хотели проговорить что-то - и  не  могли;  глаза  наполнились  слезами;  она
опустилась в кресла и закрыла лицо руками.
    - Что с вами? - сказал я, взяв ее руку.
    - Вы меня не уважаете!.. О! Оставьте меня ! . .
    Я сделал  несколько  шагов...  Она  выпрямилась  в  креслах,  глаза  ее
засверкали...
    Я остановился, взявшись за ручку двери и сказал:
    - Простите меня, княжна! Я поступил как безумец... этого в  другой  раз
не случится: я приму свои меры... Зачем вам знать то, что происходило до сих
пор в душе моей! Вы этого никогда не узнаете, и тем лучше для вас. Прощайте.
    Уходя, мне кажется, я слышал, что она плакала.
    Я до вечера бродил пешком по окрестностям Машука,  утомился  ужасно  и,
пришедши домой, бросился на постель в совершенном изнеможении.
    Ко мне зашел Вернер.
    - Правда ли, - спросил он, - что вы женитесь на княжне Лиговской?
    - А что?
    - Весь город говорит; все мои больные заняты этой важной новостью, а уж
эти больные такой народ: все знают!
    "Это шутки Грушницкого!" - подумал я.
    - Чтоб вам доказать, доктор, ложность  этих  слухов,  объявляю  вам  по
секрету, что завтра я переезжаю в Кисловодск...
    - И княгиня также?..
    - Нет, она остается еще на неделю здесь...
    - Так вы не женитесь?..
    - Доктор, доктор! посмотрите на меня: неужели я похож на жениха или  на
что-нибудь подобное?
    - Я этого не говорю... но вы знаете,  есть  случаи...  -  прибавил  он,
хитро улыбаясь, - в которых благородный  человек  обязан  жениться,  и  есть
маменьки, которые по крайней мере не предупреждают этих случаев...  Итак,  я
вам советую, как приятель, быть  осторожнее!  Здесь,  на  водах,  преопасный
воздух: сколько я видел прекрасных молодых людей, достойных лучшей участи  и
уезжавших отсюда прямо под венец... Даже, поверите ли, меня  хотели  женить!
Именно. одна уездная маменька, у которой дочь  была  очень  бледна.  Я  имел
несчастие сказать ей, что цвет лица возвратится после свадьбы; тогда она  со
слезами благодарности предложила мне руку своей дочери и все свое  состояние
- пятьдесят душ, кажется. Но я отвечал, что я к этому не способен...
    Вернер ушел в полной уверенности, что он меня предостерег.
    Из слов его я заметил, что про меня и  княжну  уж  распущены  в  городе
разные дурные слухи: это Грушницкому даром не пройдет!

    10-го июня.

    Вот уж три дня, как я в Кисловодске. Каждый день вижу Веру у колодца  и
на гулянье. Утром, просыпаясь, сажусь у окна и навожу лорнет на  ее  балкон;
она давно уж одета и ждет условного знака; мы встречаемся, будто нечаянно, в
саду, который от наших домов спускается к колодцу. Живительный горный воздух
возвратил ей цвет лица и силы. Недаром Нарзан называется богатырским ключом.
Здешние жители утверждают, что воздух Кисловодска располагает к  любви,  что
здесь бывают развязки всех романов, которые когда-либо начинались у  подошвы
Машука. И в самом деле, здесь все дышит уединением; здесь все таинственно  -
и густые сени липовых аллей, склоняющихся над потоком,  который  с  шумом  и
пеною, падая с плиты на  плиту,  прорезывает  себе  путь  между  зеленеющими
горами, и ущелья, полные мглою и молчанием, которых ветви разбегаются отсюда
во все стороны, и свежесть ароматического воздуха, отягощенного  испарениями
высоких южных трав и белой акации, и постоянный, сладостно-усыпительный  шум
студеных ручьев, которые, встретясь в конце долины, бегут дружно взапуски  и
наконец кидаются в Подкумок. С этой стороны ущелье  шире  и  превращается  в
зеленую лощину; по ней вьется пыльная дорога.  Всякий  раз,  как  я  на  нее
взгляну, мне все кажется, что едет карета,  а  из  окна  кареты  выглядывает
розовое личико. Уж много карет проехало по этой дороге, -  а  той  все  нет.
Слободка, которая за крепостью, населилась;  в  ресторации,  построенной  на
холме, в нескольких шагах от моей квартиры, начинают мелькать  вечером  огни
сквозь двойной ряд тополей; шум и звон стаканов раздается до поздней ночи.
    Нигде так много не пьют  кахетинского  вина  и  минеральной  воды,  как
здесь.

    Но смешивать два эти ремесла
    Есть тьма охотников - я не из их числа.

    Грушницкий с своей шайкой бушует каждый день в трактире и со мной почти
не кланяется.
    Он только вчера приехал, а успел уже  поссориться  с  тремя  стариками,
которые хотели прежде его сесть в ванну: решительно - несчастия развивают  в
нем воинственный дух.

    11-го июня.

    Наконец они приехали. Я сидел у окна, когда услышал стук их  кареты:  у
меня сердце вздрогнуло... Что же это такое? Неужто я влюблен?  Я  так  глупо
создан, что этого можно от меня ожидать.
    Я у них обедал. Княгиня на меня смотрит очень нежно  и  не  отходит  от
дочери... плохо! Зато Вера  ревнует  меня  к  княжне:  добился  же  я  этого
благополучия! Чего женщина не сделает, чтоб  огорчить  соперницу!  Я  помню,
одна меня полюбила за то, что я  любил  другую.  Нет  ничего  парадоксальнее
женского ума; женщин трудно убедить в чем-нибудь, надо их довести  до  того,
чтоб они убедили себя сами; порядок доказательств, которыми  они  уничтожают
свои предупреждения, очень оригинален; чтоб выучиться  их  диалектике,  надо
опрокинуть в  уме  своем  все  школьные  правила  логики.  Например,  способ
обыкновенный:
    Этот человек любит меня, но я замужем:  следовательно,  не  должна  его
любить.
    Способ женский:
    Я  не  должна  его  любить,  ибо  я  замужем;  но  он  меня  любит,   -
следовательно...
    Тут несколько точек, ибо рассудок уже  ничего  не  говорит,  а  говорят
большею частью: язык, глаза и вслед за ними сердце, если оно имеется.
    Что, если когда-нибудь эти записки попадут на глаза женщине? "Клевета!"
- закричит она с негодованием.
    С тех пор, как поэты пишут и женщины их читают (за что  им  глубочайшая
благодарность), их столько раз называли ангелами, что они в  самом  деле,  в
простоте душевной, поверили этому комплименту, забывая, что те же  поэты  за
деньги величали Нерона полубогом...
    Не кстати было бы мне говорить о них с такою злостью, -  мне,  который,
кроме их, на свете ничего не любил, -  мне,  который  всегда  готов  был  им
жертвовать спокойствием, честолюбием, жизнию... Но  ведь  я  не  в  припадке
досады и оскорбленного  самолюбия  стараюсь  сдернуть  с  них  то  волшебное
покрывало, сквозь которое лишь привычный взор проникает.  Нет,  все,  что  я
говорю о них, есть только следствие
    Ума холодных наблюдений
    И сердца горестных замет.

    Женщины должны бы желать, чтоб все мужчины их так же хорошо знали,  как
я, потому что я люблю их во сто раз больше с тех пор,  как  их  не  боюсь  и
постиг их мелкие слабости.
    Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о  котором
рассказывает Тасс в своем "Освобожденном  Ерусалиме".  "Только  приступи,  -
говорил он, - на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что  боже  упаси:
долг, гордость, приличие...  Надо  только  не  смотреть,  а  идти  прямо,  -
мало-помалу чудовища исчезают, и открывается  пред  тобой  тихая  и  светлая
поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на  первых  шагах
сердце дрогнет и обернешься назад!"

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39