Литературная радуга

    12-го июня

    Сегодняшний  вечер  был  обилен  происшествиями.  Верстах  в  трех   от
Кисловодска, в  ущелье,  где  протекает  Подкумок,  есть  скала,  называемая
Кольцом; это - ворота, образованные  природой;  они  подымаются  на  высоком
холме, и заходящее солнце сквозь них бросает на мир свой последний пламенный
взгляд. Многочисленная  кавалькада  отправилась  туда  посмотреть  на  закат
солнца сквозь каменное окошко. Никто из нас, по правде сказать, не  думал  о
солнце. Я  ехал  возле  княжны;  возвращаясь  домой,  надо  было  переезжать
Подкумок вброд. Горные речки, самые мелкие, опасны, особенно тем, что дно их
- совершенный калейдоскоп: каждый день от напора волн  оно  изменяется;  где
был вчера камень, там нынче яма. Я взял под уздцы лошадь княжны и свел ее  в
воду, которая не была выше колен; мы  тихонько  стали  подвигаться  наискось
против течения. Известно, что, переезжая быстрые речки, не  должно  смотреть
на воду, ибо тотчас голова закружится. Я забыл  об  этом  предварить  княжну
Мери.
    Мы были уж на середине, в самой быстрине,  когда  она  вдруг  на  седле
покачнулась. "Мне дурно!" -  проговорила  она  слабым  голосом...  Я  быстро
наклонился к ней, обвил рукою ее гибкую талию. "Смотрите наверх! - шепнул  я
ей, - это ничего, только не бойтесь; я с вами".
    Ей стало лучше; она хотела освободиться от моей руки, но я  еще  крепче
обвил ее нежный мягкий стан; моя щека почти касалась ее щеки; от  нее  веяло
пламенем.
    - Что вы со мною делаете? Боже мой!..
    Я не обращал внимания на ее трепет и смущение, и губы мои коснулись  ее
нежной щечки; она вздрогнула, но ничего не сказала; мы ехали сзади; никто не
видал. Когда мы выбрались на берег, то все пустились рысью. Княжна  удержала
свою лошадь; я  остался  возле  нее;  видно  было,  что  ее  беспокоило  мое
молчание, но я поклялся не говорить ни слова - из любопытства. Мне  хотелось
видеть, как она выпутается из этого затруднительного положения.
    - Или вы меня презираете, или  очень  любите!  -  сказала  она  наконец
голосом, в котором были слезы. - Может быть, вы хотите посмеяться надо мной,
возмутить мою душу и потом оставить.-. Это было бы так подло, так низко, что
одно предположение... о нет! не правда ли, - прибавила  она  голосом  нежной
доверенности, - не правда ли, во мне нет ничего  такого,  что  бы  исключало
уважение? Ваш дерзкий поступок... я  должна,  я  должна  вам  его  простить,
потому что позволила... Отвечайте, говорите же, я хочу слышать ваш  голос!..
-  В  последних  словах  было  такое  женское  нетерпение,  что  я  невольно
улыбнулся; к счастию, начинало смеркаться. Я ничего не отвечал.
    - Вы молчите? - продолжала она, - вы, может быть, хотите, чтоб я первая
вам сказала, что я вас люблю?..
    Я молчал...
    - Хотите ли этого? -  продолжала  она,  быстро  обратясь  ко  мне...  В
решительности ее взора и голоса было что-то страшное...
    - Зачем? - отвечал я, пожав плечами.
    Она ударила хлыстом свою лошадь и  пустилась  во  весь  дух  по  узкой,
опасной дороге; это произошло так скоро, что я едва мог ее  догнать,  и  то,
когда она уж она присоединилась к остальному обществу. До  самого  дома  она
говорила и смеялась поминутно. В ее движениях было что-то  лихорадочное;  На
меня не взглянула ни разу. Все  заметили  эту  необыкновенную  веселость.  И
княгиня внутренно  радовалось,  глядя  на  свою  дочку;  а  у  дочки  просто
нервический припадок: она проведет ночь без сна и будет плакать.  Эта  мысль
мне  доставляет  необъятное  наслаждение:  есть  минуты,  когда  я   понимаю
Вампира... А еще слыву добрым малым и добиваюсь этого названия!
    Слезши с лошадей, дамы вошли к княгине; я был взволнован и  поскакал  в
горы развеять  мысли,  толпившиеся  в  голове  моей.  Росистый  вечер  дышал
упоительной прохладой. Луна подымалась из-за темных вершин. Каждый шаг  моей
некованой лошади глухо раздавался в молчании ущелий;  у  водопада  я  напоил
коня, жадно вдохнул в себя раза два свежий воздух южной ночи  и  пустился  в
обратный путь. Я ехал через слободку. Огни начинали угасать в окнах; часовые
на валу крепости и казаки на окрестных пикетах протяжно перекликались...
    В одном из домов  слободки,  построенном  на  краю  обрыва,  заметил  я
чрезвычайное освещение; по временам раздавался  нестройный  говор  и  крики,
изобличавшие  военную  пирушку.  Я  слез  и  подкрался  к   окну;   неплотно
притворенный ставень позволил мне видеть пирующих  и  расслышать  их  слова.
Говорили обо мне.
    Драгунский капитан,  разгоряченный  вином,  ударил  по  столу  кулаком,
требуя внимания.
    - Господа! - сказал он, - это  ни  на  что  не  похоже.  Печорина  надо
проучить! Эти петербургские слетки всегда зазнаются, пока их не  ударишь  по
носу! Он думает, что он только один и жил в свете, оттого что  носит  всегда
чистые перчатки и вычищенные сапоги.
    - И что за надменная улыбка! А я уверен между тем, что он трус,  -  да,
трус!
    - Я думаю тоже, - сказал Грушницкий. - Он любит отшучиваться. Я раз ему
таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте,  а  Печорин  все
обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его не вызвал, потому что это было
его дело; да не хотел и связываться...
    - Грушницкий на него зол за то, что он отбил у него  княжну,  -  сказал
кто-то.
    - Вот еще что вздумали! Я, правда, немножко волочился за княжной, да  и
тотчас отстал, потому что не хочу жениться, а компрометировать девушку не  в
моих правилах.
    - Да я вас уверяю, что  он  первейший  трус,  то  есть  Печорин,  а  не
Грушницкий, - о, Грушницкий молодец, и притом он мой истинный друг! - сказал
опять драгунский капитан. - Господа! никто здесь его не защищает? Никто? тем
лучше! Хотите испытать его храбрость? Это нас позабавит...
    - Хотим; только как?
    - А вот слушайте: Грушницкий на него особенно сердит - ему первая роль!
Он придерется  к  какой-нибудь  глупости  и  вызовет  Печорина  на  дуэль...
Погодите; вот в этом-то и штука... Вызовет  на  дуэль:  хорошо!  Все  это  -
вызов, приготовления, условия - будет как можно торжественнее и ужаснее, - я
за это берусь; я буду твоим секундантом, мой бедный друг! Хорошо! Только вот
где закорючка: в пистолеты мы не положим пуль. Уж я вам отвечаю, что Печорин
струсит - на шести шагах их поставлю, черт возьми! Согласны ли, господа?
    - Славно придумано! согласны!  почему  же  нет?  -  раздалось  со  всех
сторон.
    - А ты, Грушницкий?
    Я с трепетом ждал ответ Грушницкого; холодная злость овладела мною  при
мысли, что если б не случай, то я мог бы сделаться посмешищем этих  дураков.
Если б Грушницкий  не  согласился,  я  бросился  б  ему  на  шею.  Но  после
некоторого молчания он встал с своего места, протянул руку капитану и сказал
очень важно: "Хорошо, я согласен".
    Трудно описать восторг всей честной компании.
    Я вернулся домой, волнуемый двумя  различными  чувствами.  Первое  было
грусть. "За что они все меня ненавидят? - думал я. - За  что?  Обидел  ли  я
кого-нибудь? Нет. Неужели я принадлежу к числу тех людей, которых  один  вид
уже порождает недоброжелательство?" И  я  чувствовал,  что  ядовитая  злость
мало-помалу наполняла мою душу. "Берегись, господин Грушницкий! - говорил я,
прохаживаясь взад и вперед по комнате. - Со мной этак не  шутят.  Вы  дорого
можете заплатить за одобрение ваших глупых товарищей. Я вам не игрушка!.."
    Я не спал всю ночь. К утру я был желт, как померанец.
    Поутру я встретил княжну у колодца.
    - Вы больны? - сказала она, пристально посмотрев на меня.
    - Я не спал ночь.
    - И я также... я вас обвиняла... может быть, напрасно? Но  объяснитесь,
я могу вам простить все...
    - Все ли?..
    - Все... только говорите правду... только скорее... Видите ли, я  много
думала, старалась  объяснить,  оправдать  ваше  поведение;  может  быть,  вы
боитесь  препятствий  со  стороны  моих  родных...  это  ничего;  когда  они
узнают... (ее голос задрожал) я их упрошу. Или ваше собственное положение...
но знайте, что я всем могу  пожертвовать  для  того,  которого  люблю...  О,
отвечайте скорее, сжальтесь... Вы меня не  презираете,  не  правда  ли?  Она
схватила меня за руки. Княгиня шла впереди нас с  мужем  Веры  и  ничего  не
видала; но нас могли видеть гуляющие больные, самые любопытные сплетники  из
всех любопытных, и я быстро освободил свою руку от ее страстного пожатия.
    - Я вам скажу всю истину, - отвечал я княжне, - не буду  оправдываться,
ни объяснять своих поступков; я вас не люблю...
    Ее губы слегка побледнели...
    - Оставьте меня, - сказала она едва внятно.
    Я пожал плечами, повернулся и ушел.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39