Литературная радуга

    14-го июня.

    Я иногда себя презираю... не оттого ли я презираю и других?.. Я стал не
способен к благородным порывам; я  боюсь  показаться  смешным  самому  себе.
Другой бы на моем месте предложил княжне son coeur et sa fortune;14 но  надо
мною слово жениться имеет какую-то волшебную власть: как бы  страстно  я  ни
любил женщину, если она мне даст только почувствовать, что я должен  на  ней
жениться, - прости любовь! мое сердце превращается в камень, и ничто его  не
разогреет снова. Я готов на все жертвы, кроме этой; двадцать раз жизнь свою,
даже честь поставлю на карту... но свободы моей  не  продам.  Отчего  я  так
дорожу ею? что мне в ней?.. куда я себя готовлю? чего я жду  от  будущего?..
Право,  ровно  ничего.   Это   какой-то   врожденный   страх,   неизъяснимое
предчувствие... Ведь есть люди, которые безотчетно боятся пауков, тараканов,
мышей... Признаться ли?.. Когда я был еще ребенком, одна старуха гадала  про
меня моей матери; она мне предсказала мне смерть  от  злой  жены;  это  меня
тогда глубоко поразило; в душе  моей  родилось  непреодолимое  отвращение  к
женитьбе... Между тем что-то мне говорит, что ее предсказание  сбудется;  по
крайней мере буду стараться, чтоб оно сбылось как можно позже.

    15-го июня.

    Вчера приехал сюда фокусник Апфельбаум. На  дверях  ресторации  явилась
длинная афишка, извещающая почтеннейшую публику о том,  что  вышеименованный
удивительный фокусник,  акробат,  химик  и  оптик  будет  иметь  честь  дать
великолепное представление сегодняшнего числа в восемь часов вечера, в  зале
Благородного собрания  (иначе  -  в  ресторации);  билеты  по  два  рубля  с
полтиной.
    Все собираются идти  смотреть  удивительного  фокусника;  даже  княгиня
Лиговская, несмотря на то, что дочь ее больна, взяла для себя билет.
    Нынче после обеда я шел мимо окон Веры; она сидела на балконе  одна;  к
ногам моим упала записка:
    "Сегодня в десятом часу вечера приходи ко мне по большой лестнице;  муж
мой уехал в Пятигорск и завтра утром только вернется. Моих людей и горничных
не будет в доме: я им всем раздала билеты, также и людям княгини.  -  Я  жду
тебя; приходи непременно".
    "А-га! - подумал я, - наконец-таки вышло по-моему".
    В восемь часов пошел я смотреть фокусника. Публика собралась  в  исходе
девятого; представление началось. В задних рядах стульев узнал  я  лакеев  и
горничных Веры и княгини. Все были тут наперечет. Грушницкий сидел в  первом
ряду с лорнетом. Фокусник обращался к нему всякий раз,  как  ему  нужен  был
носовой платок, часы, кольцо и прочее.
    Грушницкий мне не кланяется уж несколько  времени,  а  нынче  раза  два
посмотрел на меня довольно  дерзко.  Все  это  ему  припомнится,  когда  нам
придется расплачиваться.
    В исходе десятого я встал и вышел.
    На дворе было темно, хоть глаз выколи. Тяжелые, холодные тучи лежали на
вершиннах окрестных  гор:  лишь  изредка  умирающий  ветер  шумел  вершинами
тополей, окружающих ресторацию; у окон ее  толпился  народ.  Я  спустился  с
горы, и повернув в ворота, прибавил шагу. Вдруг мне показалось,  что  кто-то
идет за мной. Я остановился и  осмотрелся.  В  темноте  ничего  нельзя  было
разобрать; однако я  из  осторожности  обошел,  будто  гуляя,  вокруг  дома.
Проходя мимо окон княжны, я услышал снова шаги за собою; человек, завернутый
в шинель, пробежал мимо меня. Это меня встревожило;  однако  я  прокрался  к
крыльцу и поспешно взбежал на темную лестницу. Дверь  отворилась;  маленькая
ручка схватила мою руку...
    - Никто тебя не видал? - сказала шепотом Вера, прижавшись ко мне.
    - Никто!
    - Теперь ты веришь ли, что я тебя люблю? О, я долго  колебалась,  долго
мучилась... но ты из меня делаешь все, что хочешь.
    Ее сердце сильно билось, руки были холодны  как  лед.  Начались  упреки
ревности, жалобы, - она требовала от меня, чтоб  я  ей  во  всем  признался,
говоря, что она  с  покорностью  перенесет  мою  измену,  потому  что  хочет
единственно моего счастия. Я этому не совсем верил, но успокоил ее клятвами,
обещаниями и прочее.
    - Так ты не женишься на Мери? не любишь ее?.. А  она  думает...  знаешь
ли, она влюблена в тебя до безумия, бедняжка!..

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Около двух  часов  пополуночи  я  отворил  окно  и,  связав  две  шали,
спустился с верхнего балкона на нижний, придерживаясь за колонну.  У  княжны
еще горел огонь. Что-то меня толкнуло к этому окну. Занавес  был  не  совсем
задернут, и я мог бросить любопытный взгляд во  внутренность  комнаты.  Мери
сидела на своей постели, скрестив на коленях руки;  ее  густые  волосы  были
собраны под ночным чепчиком,  обшитым  кружевами;  большой  пунцовый  платок
покрывал ее белые плечики, ее маленькие ножки прятались в пестрых персидских
туфлях. Она сидела неподвижно, опустив голову на грудь; пред нею на  столике
была раскрыта книга, но глаза ее, неподвижные и полные неизъяснимой  грусти,
казалось, в сотый раз пробегали одну и ту же страницу, тогда  как  мысли  ее
были далеко...
    В эту минуту кто-то шевельнулся за кустом.  Я  спрыгнул  с  балкона  на
дерн. Невидимая рука схватила меня за плечо.
    - Ага! - сказал грубый голос, - попался!..  будешь  у  меня  к  княжнам
ходить ночью!..
    - Держи его крепче! - закричал другой, выскочивший из-за угла.
    Это были Грушницкий и драгунский капитан.
    Я ударил последнего по голове кулаком, сшиб его  с  ног  и  бросился  в
кусты. Все тропинки сада, покрывавшего отлогость против  наших  домов,  были
мне известны.
    - Воры! караул!.. - кричали они; раздался ружейный  выстрел;  дымящийся
пыж упал почти к моим ногам.
    Через минуту я был уже в своей комнате, разделся и лег. Едва мой  лакей
запер дверь на замок, как ко мне начали стучаться Грушницкий и капитан.
    - Печорин! вы спите? здесь вы?..- закричал капитан.
    - Вставайте! - воры... черкесы...
    - У меня насморк, - отвечал я, - боюсь простудиться.
    Они ушли. Напрасно я им откликнулся: они б еще с час проискали  меня  в
саду. Тревога между тем сделалась ужасная. Из крепости прискакал казак.  Все
зашевелилось; стали искать черкесов во всех кустах - и,  разумеется,  ничего
не нашли. Но многие, вероятно, остались в  твердом  убеждении,  что  если  б
гарнизон показал более храбрости и поспешности, то по крайней  мере  десятка
два хищников остались бы на месте.

    16-го июня.

    Нынче поутру у колодца только и было толков,  что  о  ночном  нападении
черкесов. Выпивши положенное число стаканов нарзана, пройдясь раз десять  по
длинной липовой аллее, я встретил мужа Веры, который только что  приехал  из
Пятигорска. Он взял меня под руку, и мы пошли в  ресторацию  завтракать;  он
ужасно беспокоился о жене. "Как она перепугалась нынче ночью! - говорил  он,
- ведь надобно ж, чтоб это случилось именно тогда, как я в  отсутствии".  Мы
уселись завтракать возле двери, ведущей в угловую  комнату,  где  находилось
человек десять молодежи, в числе которых был и Грушницкий.  Судьба  вторично
доставила мне случай подслушать разговор,  который  должен  был  решить  его
участь. Он меня не видал, и, следственно, я не мог  подозревать  умысла;  но
это только увеличивало его вину в моих глазах.
    - Да неужели в самом деле это были черкесы? - сказал кто-то, - видел ли
их кто-нибудь?
    -  Я  вам  расскажу  всю  историю,  -  отвечал  Грушницкий,  -  только,
пожалуйста, не выдавайте меня; вот  как  это  было:  вчерась  один  человек,
которого я вам не назову, приходит  ко  мне  и  рассказывает,  что  видел  в
десятом часу вечера, как кто-то  прокрался  в  дом  к  Лиговским.  Надо  вам
заметить, что княгиня была здесь, а княжна дома. Вот мы с ним и  отправились
под окна, чтоб подстеречь счастливца.
    Признаюсь, я испугался, хотя  мой  собеседник  очень  был  занят  своим
завтраком: он мог услышать вещи для себя довольно неприятные, если б неравно
Грушницкий отгадал истину; но ослепленный ревностью, он и не подозревал ее.
    - Вот видите ли, - продолжал Грушницкий, - мы и отправились,  взявши  с
собой ружье, заряженное холостым патроном, только так,  чтобы  попугать.  До
двух часов ждали в саду. Наконец - уж бог знает откуда он явился, только  не
из окна, потому что оно не отворялось, а должно быть, он вышел в  стеклянную
дверь, что за колонной, - наконец, говорю  я,  видим  мы,  сходит  кто-то  с
балкона... Какова княжна? а? Ну, уж  признаюсь,  московские  барышни!  после
этого чему же можно верить? Мы хотели его схватить, только  он  вырвался  и,
как заяц, бросился в кусты; тут я по нем выстрелил.
    Вокруг Грушницкого раздался ропот недоверчивости.
    - Вы не верите? - продолжал он, - даю вам честное,  благородное  слово,
что все это сущая правда, и в доказательство я вам,  пожалуй,  назову  этого
господина.
    - Скажи, скажи, кто ж он! - раздалось со всех сторон.
    - Печорин, - отвечал Грушницкий.
    В эту минуту он поднял глаза - я стоял в дверях против него; он  ужасно
покраснел. Я подошел к нему и сказал медленно и внятно:
    - Мне очень жаль, что я вошел после того, как вы уж дали честное  слово
в подтверждение самой отвратительной клеветы. Мое  присутствие  избавило  бы
вас от лишней подлости.
    Грушницкий вскочил с своего места и хотел разгорячиться.
    - Прошу вас, - продолжал  я  тем  же  тоном,  -  прошу  вас  сейчас  же
отказаться от ваших слов; вы очень хорошо знаете,  что  это  выдумка.  Я  не
думаю, чтобы равнодушие женщины к вашим блестящим  достоинствам  заслуживало
такое ужасное мщение. Подумайте  хорошенько:  поддерживая  ваше  мнение,  вы
теряете право на имя благородного человека и рискуете жизнью.
    Грушницкий стоял передо мною, опустив глаза,  в  сильном  волнении.  Но
борьба совести  с  самолюбием  была  непродолжительна.  Драгунский  капитан,
сидевший возле него, толкнул его локтем; он вздрогнул и быстро отвечал  мне,
не поднимая глаз:
    - Милостивый государь, когда я что говорю, так  я  это  думаю  и  готов
повторить... Я не боюсь ваших угроз и готов на все...
    - Последнее вы уж доказали, - отвечал я ему холодно и,  взяв  под  руку
драгунского капитана, вышел из комнаты.
    - Что вам угодно? - спросил капитан.
    - Вы приятель Грушницкого - и, вероятно, будете его секундантом?
    Капитан поклонился очень важно.
    - Вы отгадали, - отвечал он, - я  даже  обязан  быть  его  секундантом,
потому что обида, нанесенная ему, относится и ко мне:  я  был  с  ним  вчера
ночью, - прибавил он, выпрямляя свой сутуловатый стан.
    - А! так это вас ударил я так неловко по голове?
    Он пожелтел, посинел; скрытая злоба изобразилась на лице его.
    - Я буду иметь честь прислать к вам нониче моего секунданта, - прибавил
я, раскланявшись очень вежливо и показывая вид, будто не обращаю внимания на
его бешенство.
    На крыльце ресторации я встретил мужа Веры. Кажется, он меня дожидался.
    Он схватил мою руку с чувством, похожим на восторг.
    - Благородный молодой человек! - сказал он, с слезами на  глазах.  -  Я
все слышал. Экой  мерзавец!  неблагодарный!..  Принимай  их  после  этого  в
порядочный дом! Слава богу, у меня нет дочерей!  Но  вас  наградит  та,  для
которой вы рискуете жизнью. Будьте уверены в  моей  скромности  до  поры  до
времени, - продолжал он. - Я сам был молод и служил в военной службе:  знаю,
что в эти дела не должно вмешиваться. Прощайте.
    Бедняжка! радуется, что у него нет дочерей...
    Я пошел прямо к  Вернеру,  застал  его  дома  и  рассказал  ему  все  -
отношения мои к Вере и княжне и разговор, подслушанный мною, из  которого  я
узнал намерение этих господ подурачить меня, заставив  стреляться  холостыми
зарядами. Но теперь дело выходило их границ шутки: они, вероятно, не ожидали
такой развязки. Доктор согласился быть моим секундантом; я дал ему несколько
наставлений насчет условий поединка; он должен был настоять  на  том,  чтобы
дело обошлось как можно секретнее, потому что  хотя  я  когда  угодно  готов
подвергать себя смерти, но нимало  не  расположен  испортить  навсегда  свою
будущность в здешнем мире.
    После  этого  я  пошел  домой.  Через  час  доктор  вернулся  из  своей
экспедиции.
    - Против вас точно есть заговор, - сказал он. - Я нашел  у  Грушницкого
драгунского капитана и еще одного господина, которого фамилии не помню. Я на
минуту остановился в передней, чтоб снять галоши. У них был  ужасный  шум  и
спор... "Ни за что не соглашусь! - говорил Грушницкий, -  он  меня  оскорбил
публично; тогда было  совсем  другое..."  -  "Какое  тебе  дело?  -  отвечал
капитан, - я все беру на себя. Я был секундантом на пяти дуэлях и  уж  знаю,
как  это  устроить.  Я  все  придумал.  Пожалуйста,  только  мне  не  мешай.
Постращать  не  худо.  А  зачем  подвергать  себя  опасности,   если   можно
избавиться?.." В  эту  минуту  я  взошел.  Они  замолчали.  Переговоры  наши
продолжались довольно долго; наконец мы решили дело вот как: верстах в  пяти
отсюда есть глухое ущелье; они туда поедут завтра в четыре часа утра,  а  мы
выедем полчаса после них; стреляться будете на шести шагах - этого  требовал
Грушницкий. Убитого - на счет черкесов. Теперь вот какие у меня  подозрения:
они, то есть секунданты, должно быть, несколько переменили свой прежний план
и хотят зарядить пулею один пистолет Грушницкого.  Это  немножко  похоже  на
убийство, но в  военное  время,  и  особенно  в  азиатской  войне,  хитрости
позволяются; только Грушницкий, кажется, поблагороднее своих товарищей.  Как
вы думаете? Должны ли мы показать им, что догадались?
    - Ни за что на свете, доктор! будьте спокойны, я им не поддамся.
    - Что же вы хотите делать?
    - Это моя тайна.
    - Смотрите не попадитесь... ведь на шести шагах!
    - Доктор, я вас жду  завтра  в  четыре  часа;  лошади  будут  готовы...
Прощайте.
    Я до вечера просидел дома, запершись в своей  комнате.  Приходил  лакей
звать меня к княгине, - я велел сказать, что болен.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39