Литературная радуга

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Два часа ночи... не спится... А надо бы заснуть, чтоб  завтра  рука  не
дрожала.  Впрочем,  на  шести  шагах  промахнуться   трудно.   А!   господин
Грушницкий! ваша мистификация вам не удастся... мы поменяемся ролями: теперь
мне придется отыскивать на вашем бледном лице признаки тайного страха. Зачем
вы сами назначили эти роковые шесть шагов? Вы думаете, что я вам  без  спора
подставлю свой лоб... но мы бросим жребий!.. и тогда... тогда...  что,  если
его счастье перетянет? если моя звезда наконец мне изменит?.. И не  мудрено:
она так долго служила верно моим прихотям; на небесах не более  постоянства,
чем на земле.
    Что ж? умереть так умереть! потеря для мира небольшая; да и мне  самому
порядочно уж скучно. Я - как человек, зевающий  на  бале,  который  не  едет
спать только потому, что еще нет его кареты. Но карета готова... прощайте!..
    Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем  я
жил? для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно,  было
мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные...
Но я не угадал этого назначения, я  увлекся  приманками  страстей  пустых  и
неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил
навеки пыл благородных стремлений - лучший свет жизни. И с той поры  сколько
раз уже я играл роль топора в руках судьбы! Как орудие казни,  я  упадал  на
голову обреченных жертв, часто без злобы, всегда без сожаления... Моя любовь
никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал  для  тех,  кого
любил:  я  любил  для  себя,  для  собственного   удовольствия:   я   только
удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая  их  чувства,
их радости и страданья - и никогда не мог насытиться. Так, томимый голодом в
изнеможении засыпает и видит перед собой роскошные кушанья и  шипучие  вина;
он пожирает с восторгом воздушные дары воображения, и ему кажется легче;  но
только проснулся - мечта исчезает... остается удвоенный голод и отчаяние!
    И, может быть, я завтра умру!.. и  не  останется  на  земле  ни  одного
существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие
лучше, чем я в самом деле... Одни скажут: он  был  добрый  малый,  другие  -
мерзавец. И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? а  все
живешь - из любопытства: ожидаешь чего-то нового... Смешно и досадно!
    Вот уже полтора месяца, как я в крепости N;  Максим  Максимыч  ушел  на
охоту... я один; сижу у окна; серые тучи закрыли  горы  до  подошвы;  солнце
сквозь туман  кажется  желтым  пятном.  Холодно;  ветер  свищет  и  колеблет
ставни...  Скучно!  Стану  продолжать  свой  журнал,  прерванный   столькими
странными событиями.
    Перечитываю последнюю страницу:  смешно!  Я  думал  умереть;  это  было
невозможно: я еще не осушил чаши страданий, и теперь чувствую, что  мне  еще
долго жить.
    Как все прошедшее ясно и резко отлилось в моей памяти! Ни одной  черты,
ни одного оттенка не стерло время!
    Я помню, что в продолжение ночи, предшествовавшей поединку, я  не  спал
ни минуты. Писать я не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С час я
ходил по комнате; потом сел и открыл роман Вальтера Скотта, лежавший у  меня
на столе: то были "Шотландские пуритане"; я читал сначала с  усилием,  потом
забылся, увлеченный волшебным вымыслом... Неужели шотландскому барду на  том
свете не платят за каждую отрадную минуту, которую дарит его книга?..
    Наконец рассвело. Нервы  мои  успокоились.  Я  посмотрелся  в  зеркало;
тусклая  бледность  покрывала  лицо   мое,   хранившее   следы   мучительной
бессонницы; но глаза, хотя окруженные коричневою  тенью,  блистали  гордо  и
неумолимо. Я остался доволен собою.
    Велев седлать лошадей, я оделся  и  сбежал  к  купальне.  Погружаясь  в
холодный кипяток нарзана, я чувствовал, как телесные  и  душевные  силы  мои
возвращались. Я вышел из ванны свеж и бодр,  как  будто  собирался  на  бал.
После этого говорите, что душа не зависит от тела!..
    Возвратясь, я нашел у себя доктора. На нем были серые рейтузы,  архалук
и черкесская  шапка.  Я  расхохотался,  увидев  эту  маленькую  фигурку  под
огромной косматой шапкой: у него лицо вовсе не воинственное, а  в  этот  раз
оно было еще длиннее обыкновенного.
    - Отчего вы так печальны, доктор? - сказал я ему. - Разве вы сто раз не
провожали людей на тот свет с величайшим равнодушием? Вообразите, что у меня
желчная горячка; я могу выздороветь, могу и умереть; то и другое  в  порядке
вещей; старайтесь смотреть на меня, как на  пациента,  одержимого  болезнью,
вам еще неизвестной,  -  и  тогда  ваше  любопытство  возбудится  до  высшей
степени; вы можете надо мною сделать теперь несколько важных физиологических
наблюдений... Ожидание  насильственной  смерти  не  есть  ли  уже  настоящая
болезнь?
    Эта мысль поразила доктора, и он развеселился.
    Мы сели  верхом;  Вернер  уцепился  за  поводья  обеими  руками,  и  мы
пустились, - мигом проскакали мимо  крепости  через  слободку  и  въехали  в
ущелье, по которому вилась дорога, полузаросшая высокой травой и  ежеминутно
пересекаемая шумным ручьем, через который нужно было переправляться вброд, к
великому  отчаянию  доктора,  потому  что  лошадь  его  каждый  раз  в  воде
останавливалась.
    Я не помню утра более голубого и свежего! Солнце едва выказалось  из-за
зеленых вершин, и слияние теплоты  его  лучей  с  умирающей  прохладой  ночи
наводило на все чувства какое-то сладкое томление; в ущелье не проникал  еще
радостный луч молодого дня; он золотил только верхи утесов, висящих с  обеих
сторон над нами; густолиственные кусты, растущие в их глубоких трещинах, при
малейшем дыхании ветра осыпали нас серебряным дождем. Я помню - в этот  раз,
больше чем когда-нибудь прежде, я любил природу. Как любопытно всматриваться
каждую росинку,  трепещущую  на  широком  листке  виноградном  и  отражавшую
миллионы радужных лучей! как жадно взор мой  старался  проникнуть  в  дымную
даль! Там путь все становился уже, утесы синее и страшнее, и, наконец,  они,
казалось, сходились непроницаемою стеной. Мы ехали молча.
    - Написали ли вы свое завещание? - вдруг спросил Вернер.
    - Нет.
    - А если будете убиты?..
    - Наследники отыщутся сами.
    - Неужели у вас нет друзей, которым бы вы хотели послать свое последнее
прости?..
    Я покачал головой.
    -  Неужели  нет  на  свете  женщины,  которой  вы  хотели  бы  оставить
что-нибудь на память?..
    - Хотите ли, доктор, - отвечал я ему, - чтоб я раскрыл вам мою  душу?..
Видите ли, я выжил из тех лет, когда умирают, произнося имя своей любезной и
завещая другу клочок напомаженных или ненапомаженных волос. Думая о  близкой
и возможной смерти, я думаю об одном себе: иные не делают и  этого.  Друзья,
которые завтра меня забудут или, хуже, возведут на мой счет бог знает  какие
небылицы; женщины, которые, обнимая другого, будут смеяться надо мною,  чтоб
не возбудить в нем ревности к усопшему, - бог с ними! Из  жизненной  бури  я
вынес только несколько идей - и ни  одного  чувства.  Я  давно  уж  живу  не
сердцем, а  головою.  Я  взвешиваю,  разбираю  свои  собственные  страсти  и
поступки с строгим любопытством, но без участия. Во мне два  человека:  один
живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его;  первый,  быть
может, через час простится с  вами  и  миром  навеки,  а  второй...  второй?
Посмотрите, доктор: видите ли вы, на скале  направо  чернеются  три  фигуры?
Это, кажется, наши противники?..
    Мы пустились рысью.
    У подошвы скалы в кустах были привязаны три лошади; мы своих  привязали
тут же, а сами по узкой тропинке взобрались  на  площадку,  где  ожидал  нас
Грушницкий с драгунским капитаном и другим своим секундантом, которого звали
Иваном Игнатьевичем; фамилии его я никогда не слыхал.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39