Литературная радуга

    - Мы давно уж вас ожидаем, - сказал драгунский  капитан  с  иронической
улыбкой.
    Я вынул часы и показал ему.
    Он извинился, говоря, что его часы уходят.
    Несколько минут продолжалось затруднительное молчание;  наконец  доктор
прервал его, обратясь к Грушницкому.
    - Мне кажется, - сказал он, - что, показав  оба  готовность  драться  и
заплатив этим долг условиям чести,  вы  бы  могли,  господа,  объясниться  и
кончить это дело полюбовно.
    - Я готов, - сказал я.
    Капитан мигнул Грушницкому, и этот, думая, что я трушу,  принял  гордый
вид, хотя до сей минуты тусклая бледность покрывала его щеки. С тех пор  как
мы приехали, он в первый раз поднял на меня глаза; но во  взгляде  его  было
какое-то беспокойство, изобличавшее внутреннюю борьбу.
    - Объясните ваши условия, - сказал он, - и все,  что  я  могу  для  вас
сделать, то будьте уверены...
    - Вот мои условия: вы нынче же публично откажетесь от своей  клеветы  и
будете просить у меня извинения...
    - Милостивый государь, я удивляюсь, как вы смеете мне предлагать  такие
вещи?..
    - Что ж я вам мог предложить, кроме этого?..
    - Мы будем стреляться...
    Я пожал плечами.
    - Пожалуй; только подумайте, что один из нас непременно будет убит.
    - Я желаю, чтобы это были вы...
    - А я так уверен в противном...
    Он смутился, покраснел, потом принужденно захохотал.
    Капитан взял его под руку и отвел в сторону;  они  долго  шептались.  Я
приехал в довольно миролюбивом расположении духа, но все это  начинало  меня
бесить.
    Ко мне подошел доктор.
    - Послушайте, - сказал он с явным беспокойством, -  вы,  верно,  забыли
про их заговор?.. Я не умею зарядить  пистолета,  но  в  этом  случае...  Вы
странный человек!  Скажите  им,  что  вы  знаете  их  намерение,  и  они  не
посмеют... Что за охота! подстрелят вас как птицу...
    - Пожалуйста, не беспокойтесь, доктор, и погодите... Я все так  устрою,
что на их стороне не будет никакой выгоды. Дайте им пошептаться...
    - Господа, это становится скучно! - сказал я им громко, -  драться  так
драться; вы имели время вчера наговориться...
    - Мы готовы, -  отвечал  капитан.  -  Становитесь,  господа!..  Доктор,
извольте отмерить шесть шагов...
    - Становитесь! - повторил Иван Игнатьич пискливым голосом.
    - Позвольте! - сказал я, - еще одно условие; так как мы  будем  драться
насмерть, то мы обязаны сделать все возможное, чтоб это  осталось  тайною  и
чтоб секунданты наши не были в ответственности. Согласны ли вы?..
    - Совершенно согласны.
    - Итак, вот что я придумал. Видите ли на вершине этой  отвесной  скалы,
направо, узенькую площадку? оттуда до низу будет  сажен  тридцать,  если  не
больше; внизу острые камни. Каждый из нас станет  на  самом  краю  площадки;
таким образом, даже легкая рана будет смертельна: это должно быть согласно с
вашим желанием, потому что вы сами назначили шесть  шагов.  Тот,  кто  будет
ранен, полетит непременно вниз и разобьется вдребезги; пулю доктор вынет.  И
тогда можно будет очень легко объяснить эту скоропостижную смерть  неудачным
прыжком. Мы бросим жребий, кому первому стрелять. Объявляю вам в заключение,
что иначе я не буду драться.
    - Пожалуй! -  сказал  драгунский  капитан,  посмотрев  выразительно  на
Грушницкого, который кивнул головой в знак  согласия.  Лицо  его  ежеминутно
менялось.  Я  его  поставил  в  затруднительное  положение.  Стреляясь   при
обыкновенных условиях, он мог  целить  мне  в  ногу,  легко  меня  ранить  и
удовлетворить таким образом свою месть, не отягощая слишком  своей  совести;
но теперь он должен был выстрелить на воздух, или  сделаться  убийцей,  или,
наконец, оставить свой подлый замысел и  подвергнуться  одинаковой  со  мною
опасности. В эту минуту я не желал бы быть на его месте. Он отвел капитана в
сторону и стал говорить ему что-то с большим жаром; я видел, как  посиневшие
губы его дрожали; но капитан от него отвернулся с презрительной улыбкой. "Ты
дурак! - сказал он Грушницкому  довольно  громко,  -  ничего  не  понимаешь!
Отправимтесь же, господа!"
    Узкая тропинка вела между кустами на крутизну; обломки скал  составляли
шаткие  ступени  этой  природной  лестницы;  цепляясь  за  кусты,  мы  стали
карабкаться. Грушницкий шел впереди, за ним его секунданты,  а  потом  мы  с
доктором.
    - Я вам удивляюсь, - сказал доктор, пожав  мне  крепко  руку.  -  Дайте
пощупать пульс!.. О-го! лихорадочный!.. но  на  лице  ничего  не  заметно...
только глаза у вас блестят ярче обыкновенного.
    Вдруг мелкие камни с шумом покатились нам под ноги. Что это? Грушницкий
споткнулся, ветка, за которую он уцепился, изломилась, и он скатился бы вниз
на спине, если б его секунданты не поддержали.
    - Берегитесь! - закричал я  ему,  -  не  падайте  заранее;  это  дурная
примета. Вспомните Юлия Цезаря!
    Вот мы взобрались на вершину выдавшейся скалы:  площадка  была  покрыта
мелким песком, будто нарочно для поединка. Кругом, теряясь в золотом  тумане
утра, теснились вершины гор, как  бесчисленное  стадо,  и  Эльборус  на  юге
вставал белою громадой, замыкая  цепь  льдистых  вершин,  между  которых  уж
бродили волокнистые облака, набежавшие с востока. Я подошел к краю  площадки
и посмотрел вниз, голова чуть-чуть у меня не закружилась, там внизу казалось
темно и холодно, как в  гробе;  мшистые  зубцы  скал,  сброшенных  грозою  и
временем, ожидали своей добычи.
    Площадка,  на  которой  мы  должны  были  драться,   изображала   почти
правильный треугольник. От выдавшегося угла отмерили шесть шагов  и  решили,
что тот, кому придется первому встретить  неприятельский  огонь,  станет  на
самом углу, спиною  к  пропасти;  если  он  не  будет  убит,  то  противники
поменяются местами.
    Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его;  в
душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда  все  устроилось  бы  к
лучшему; но самолюбие и слабость характера должны  были  торжествовать...  Я
хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня  помиловала.
Кто не заключал таких условий с своею совестью?
    - Бросьте жребий, доктор! - сказал капитан.
    Доктор вынул из кармана серебряную монету и поднял ее кверху.
    - Решетка! - закричал Грушницкий поспешно, как человек, которого  вдруг
разбудил дружеский толчок.
    - Орел! - сказал я.
    Монета взвилась и упала звеня; все бросились к ней.
    - Вы счастливы, - сказал я Грушницкому,  -  вам  стрелять  первому!  Но
помните, что если вы меня не убьете, то я не промахнусь -  даю  вам  честное
слово.
    Он покраснел; ему было стыдно убить человека безоружного; я  глядел  на
него пристально; с минуту мне казалось, что он бросится к ногам моим, умоляя
о прощении; но как признаться в таком подлом умысле?.. Ему  оставалось  одно
средство - выстрелить на воздух; я был уверен, что он выстрелит  на  воздух!
Одно могло этому помешать: мысль, что я потребую вторичного поединка.
    - Пора! - шепнул мне доктор, дергая за  рукав,  -  если  вы  теперь  не
скажете, что мы знаем их  намерения,  то  все  пропало.  Посмотрите,  он  уж
заряжает... если вы ничего не скажете, то я сам...
    - Ни за что на свете, доктор! - отвечал я, удерживая его за руку, -  вы
все испортите; вы мне дали слово не мешать... Какое вам дело? Может быть,  я
хочу быть убит...
    Он посмотрел на меня с удивлением.
    - О, это другое!.. только на меня на том свете не жалуйтесь...
    Капитан между тем зарядил свои пистолеты,  подал  один  Грушницкому,  с
улыбкою шепнув ему что-то; другой мне.
    Я стал на углу  площадки,  крепко  упершись  левой  ногою  в  камень  и
наклонясь немного наперед, чтобы в случае легкой раны не опрокинуться назад.
    Грушницкий  стал  против  меня  и  по  данному  знаку  начал  поднимать
пистолет. Колени его дрожали. Он целил мне прямо в лоб...
    Неизъяснимое бешенство закипело в груди моей.
    Вдруг он опустил дуло пистолета и, побледнев как полотно, повернулся  к
своему секунданту.
    - Не могу, - сказал он глухим голосом.
    - Трус! - отвечал капитан.
    Выстрел  раздался.  Пуля  оцарапала  мне  колено.  Я  невольно   сделал
несколько шагов вперед, чтоб поскорей удалиться от края.
    - Ну, брат Грушницкий, жаль,  что  промахнулся!  -  сказал  капитан,  -
теперь твоя очередь, становись! Обними меня прежде: мы уж не увидимся! - Они
обнялись; капитан едва мог удержаться от смеха. - Не бойся, -  прибавил  он,
хитро взглянув на Грушницкого, - все вздор на свете!.. Натура - дура, судьба
- индейка, а жизнь - копейка!
    После этой трагической  фразы,  сказанной  с  приличною  важностью,  он
отошел на свое место; Иван Игнатьич со слезами обнял  также  Грушницкого,  и
вот он остался один против меня. Я  до  сих  пор  стараюсь  объяснить  себе,
какого  роду  чувство  кипело  тогда  в  груди  моей:  то  было   и   досада
оскорбленного самолюбия, и презрение, и злоба, рождавшаяся  при  мысли,  что
этот человек, теперь с такою уверенностью, с такой  спокойной  дерзостью  на
меня глядящий, две минуты тому назад, не подвергая себя  никакой  опасности,
хотел меня убить как собаку, ибо раненный  в  ногу  немного  сильнее,  я  бы
непременно свалился с утеса.
    Я несколько минут смотрел ему пристально в лицо, стараясь заметить хоть
легкий след раскаяния. Но мне показалось, что он удерживал улыбку.
    - Я вам советую перед смертью помолиться богу, - сказал я ему тогда.
    - Не заботьтесь о моей душе больше чем о своей  собственной.  Об  одном
вас прошу: стреляйте скорее.
    - И вы не отказываетесь от своей клеветы? не просите у меня прощения?..
Подумайте хорошенько: не говорит ли вам чего-нибудь совесть?
    - Господин Печорин! - закричал драгунский капитан, - вы  здесь  не  для
того, чтоб исповедовать, позвольте вам заметить... Кончимте скорее;  неравно
кто-нибудь проедет по ущелью - и нас увидят.
    - Хорошо, доктор, подойдите ко мне.
    Доктор подошел. Бедный доктор! он был бледнее,  чем  Грушницкий  десять
минут тому назад.
    Следующие слова я произнес нарочно с расстановкой, громко и внятно, как
произносят смертный приговор:
    - Доктор, эти господа, вероятно, второпях, забыли положить пулю  в  мой
пистолет: прошу вас зарядить его снова, - и хорошенько!
    - Не может быть! - кричал капитан, -  не  может  быть!  я  зарядил  оба
пистолета; разве что из вашего пуля выкатилась... это не моя вина! - А вы не
имеете права перезаряжать... никакого права... это совершенно против правил;
я не позволю...
    - Хорошо! - сказал  я  капитану,  -  если  так,  то  мы  будем  с  вами
стреляться на тех же условиях... Он замялся.
    Грушницкий стоял, опустив голову на грудь, смущенный и мрачный.
    - Оставь их! -  сказал  он  наконец  капитану,  который  хотел  вырвать
пистолет мой из рук доктора... - Ведь ты сам знаешь, что они правы.
    Напрасно капитан делал ему  разные  знаки,  -  Грушницкий  не  хотел  и
смотреть.
    Между тем доктор зарядил пистолет и  подал  мне.  Увидев  это,  капитан
плюнул и топнул ногой.
    - Дурак же ты, братец, - сказал он, - пошлый дурак!.. Уж  положился  на
меня, так слушайся во всем... Поделом же тебе! околевай себе, как муха...  -
Он отвернулся и, отходя, пробормотал: - А  все-таки  это  совершенно  против
правил.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39