Литературная радуга

    - Грушницкий! - сказал я, - еще есть время; откажись от своей  клеветы,
и я тебе прощу все.  Тебе  не  удалось  меня  подурачить,  и  мое  самолюбие
удовлетворено; - вспомни - мы были когда-то друзьями...
    Лицо у него вспыхнуло, глаза засверкали.
    - Стреляйте! - отвечал он, - я себя презираю, а вас ненавижу.  Если  вы
меня не убьете, я вас зарежу ночью из-за  угла.  Нам  на  земле  вдвоем  нет
места...
    Я выстрелил...
    Когда дым рассеялся, Грушницкого  на  площадке  не  было.  Только  прах
легким столбом еще вился на краю обрыва.
    Все в один голос вскрикнули.
    - Finita la comedia!15 - сказал я доктору.
    Он не отвечал и с ужасом отвернулся.
    Я пожал плечами и раскланялся с секундантами Грушницкого.
    Спускаясь  по  тропинке  вниз,  я  заметил   между   расселинами   скал
окровавленный труп Грушницкого. Я невольно закрыл глаза... Отвязав лошадь, я
шагом пустился домой. У меня на  сердце  был  камень.  Солнце  казалось  мне
тускло, лучи его меня не грели.
    Не доезжая слободки, я повернул направо по ущелью. Вид человека был  бы
мне тягостен: я хотел быть один. Бросив поводья и опустив голову на грудь, я
ехал долго, наконец очутился в месте, мне вовсе не знакомом; я повернул коня
назад и стал отыскивать дорогу; уж  солнце  садилось,  когда  я  подъехал  к
Кисловодску, измученный, на измученной лошади.
    Лакей мой сказал мне, что заходил Вернер, и подал мне две записки: одну
от него, другую... от Веры.
    Я распечатал первую, она была следующего содержания:
    "Все устроено как можно лучше: тело привезено обезображенное,  пуля  из
груди вынута. Все уверены, что причиною его смерти несчастный случай; только
комендант, которому, вероятно, известна  ваша  ссора,  покачал  головой,  но
ничего не сказал. Доказательств против вас нет никаких, и  вы  можете  спать
спокойно... если можете... Прощайте..."
    Я долго  не  решался  открыть  вторую  записку...  Что  могла  она  мне
писать?.. Тяжелое предчувствие волновало мою душу.
    Вот оно, это письмо, которого каждое слово неизгладимо врезалось в моей
памяти:
    "Я пишу к тебе в полной уверенности, что мы никогда больше не увидимся.
Несколько лет тому назад, расставаясь с тобою, я думала то же самое; но небу
было угодно испытать меня вторично; я не вынесла этого испытания, мое слабое
сердце покорилось снова знакомому голосу... ты не будешь презирать  меня  за
это, не правда ли? Это письмо будет вместе прощаньем и исповедью: я  обязана
сказать тебе все, что накопилось на моем сердце с  тех  пор,  как  оно  тебя
любит. Я не стану обвинять тебя - ты  поступил  со  мною,  как  поступил  бы
всякий другой  мужчина:  ты  любил  меня  как  собственность,  как  источник
радостей, тревог и печалей, сменявшихся взаимно, без которых жизнь скучна  и
однообразна. Я это поняла сначала... Но ты был несчастлив, и я  пожертвовала
собою, надеясь, что когда-нибудь ты оценишь мою жертву, что когда-нибудь  ты
поймешь мою глубокую нежность, не зависящую ни от каких  условий.  Прошло  с
тех пор много времени: я проникла во все тайны души  твоей...  и  убедилась,
что то была надежда напрасная. Горько мне было! Но  моя  любовь  срослась  с
душой моей: она потемнела, но не угасла.
    Мы расстаемся навеки; однако ты можешь быть уверен, что  я  никогда  не
буду любить другого: моя душа истощила на  тебя  все  свои  сокровища,  свои
слезы и  надежды.  Любившая  раз  тебя  не  может  смотреть  без  некоторого
презрения на прочих мужчин, не потому, чтоб ты был лучше их,  о  нет!  но  в
твоей природе есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое
и  таинственное;  в  твоем  голосе,  что  бы  ты  ни  говорил,  есть  власть
непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым; ни в ком  зло
не бывает так привлекательно, ничей  взор  не  обещает  столько  блаженства,
никто не умеет лучше пользоваться своими преимуществами  и  никто  не  может
быть так истинно несчастлив, как ты, потому что никто столько  не  старается
уверить себя в противном.
    Теперь я должна тебе объяснить причину моего  поспешного  отъезда;  она
тебе покажется маловажна, потому что касается до одной меня.
    Нынче поутру мой муж  вошел  ко  мне  и  рассказал  про  твою  ссору  с
Грушницким. Видно, я очень переменилась  в  лице,  потому  что  он  долго  и
пристально смотрел мне в глаза; я едва не упала без памяти при мысли, что ты
нынче должен драться и что я этому причиной; мне казалось,  что  я  сойду  с
ума... но теперь, когда я могу рассуждать, я уверена, что ты останешься жив:
невозможно, чтоб ты умер без  меня,  невозможно!  Мой  муж  долго  ходил  по
комнате; я не знаю, что он мне говорил, не  помню,  что  я  ему  отвечала...
верно, я ему сказала, что я тебя люблю... Помню только, что под конец нашего
разговора он оскорбил меня ужасным словом и вышел. Я слышала, как  он  велел
закладывать карету... Вот уж три часа, как  я  сижу  у  окна  и  жду  твоего
возврата... Но ты жив,  ты  не  можешь  умереть!..  Карета  почти  готова...
Прощай, прощай... Я погибла, - но что  за  нужда?..  Если  б  я  могла  быть
уверена, что ты всегда меня будешь помнить, - не говорю уж  любить,  -  нет,
только помнить... Прощай; идут... я должна спрятать письмо...
    Не правда ли, ты не любишь Мери? ты не женишься на  ней?  Послушай,  ты
должен мне принести эту жертву: я для тебя потеряла все на свете..."
    Я как безумный выскочил на крыльцо, прыгнул на своего Черкеса, которого
водили по двору, и пустился во весь дух по дороге в Пятигорск. Я  беспощадно
погонял измученного коня, который,  хрипя  и  весь  в  пене,  мчал  меня  по
каменистой дороге.
    Солнце уже спряталось в черной туче, отдыхавшей на гребне западных гор;
в ущелье стало темно и сыро. Подкумок, пробираясь по камням, ревел  глухо  и
однообразно. Я скакал, задыхаясь от нетерпенья. Мысль не застать  уже  ее  в
Пятигорске молотком ударяла мне в сердце! - одну  минуту,  еще  одну  минуту
видеть ее, проститься,  пожать  ей  руку...  Я  молился,  проклинал  плакал,
смеялся...  нет,  ничто  не  выразит  моего  беспокойства,  отчаяния!..  При
возможности потерять ее навеки Вера стала для меня дороже всего на  свете  -
дороже жизни, чести, счастья!  Бог  знает,  какие  странные,  какие  бешеные
замыслы роились  в  голове  моей...  И  между  тем  я  все  скакал,  погоняя
беспощадно. И вот я стал замечать, что конь мой тяжелее дышит; он  раза  два
уж спотыкнулся на ровном месте... Оставалось  пять  верст  до  Ессентуков  -
казачьей станицы, где я мог пересесть на другую лошадь.
    Все было бы спасено, если б у моего коня  достало  сил  еще  на  десять
минут! Но вдруг поднимаясь из небольшого  оврага,  при  выезде  из  гор,  на
крутом повороте, он грянулся о землю. Я проворно соскочил, хочу поднять его,
дергаю за повод - напрасно: едва слышный стон вырвался сквозь стиснутые  его
зубы; через несколько минут он  издох;  я  остался  в  степи  один,  потеряв
последнюю надежду; попробовал идти пешком - ноги мои подкосились; изнуренный
тревогами дня и бессонницей, я упал на мокрую траву и как ребенок заплакал.
    И долго я лежал неподвижно и плакал горько, не стараясь удерживать слез
и рыданий; я думал,  грудь  моя  разорвется;  вся  моя  твердость,  все  мое
хладнокровие - исчезли как дым. Душа обессилела, рассудок замолк, и если б в
эту минуту кто-нибудь меня увидел, он бы с презрением отвернулся.
    Когда ночная роса и горный ветер освежили мою горячую  голову  и  мысли
пришли в обычный порядок, то я  понял,  что  гнаться  за  погибшим  счастьем
бесполезно и безрассудно. Чего мне еще надобно? - ее видеть? - зачем? не все
ли кончено между нами? Один горький  прощальный  поцелуй  не  обогатит  моих
воспоминаний, а после него нам только труднее будет расставаться.
    Мне, однако, приятно, что я могу плакать! Впрочем,  может  быть,  этому
причиной расстроенные нервы, ночь, проведенная без сна,  две  минуты  против
дула пистолета и пустой желудок.
    Все к лучшему! это новое страдание, говоря военным слогом,  сделало  во
мне счастливую диверсию. Плакать здорово; и потом, вероятно,  если  б  я  не
проехался верхом и не был  принужден  на  обратном  пути  пройти  пятнадцать
верст, то и эту ночь сон не сомкнул бы глаз моих.
    Я возвратился в Кисловодск в пять часов утра,  бросился  на  постель  и
заснул сном Наполеона после Ватерлоо.
    Когда я проснулся, на дворе уж было темно. Я сел  у  отворенного  окна,
расстегнул архалук - и горный ветер освежил грудь мою,  еще  не  успокоенную
тяжелым сном  усталости.  Вдали  за  рекою,  сквозь  верхи  густых  лип,  ее
осеняющих, мелькали огне в строеньях крепости и слободки. На дворе у нас все
было тихо, в доме княгини было темно.
    Взошел доктор: лоб у него был нахмурен; и он,  против  обыкновения,  не
протянул мне руки.
    - Откуда вы, доктор?
    - От княгини Лиговской; дочь ее больна - расслабление нервов... Да не в
этом дело, а вот что: начальство догадывается, и хотя ничего нельзя доказать
положительно, однако я вам советую быть  осторожнее.  Княгиня  мне  говорила
нынче, что она знает, что вы стрелялись за ее дочь.  Ей  все  этот  старичок
рассказал... как бишь его? Он был свидетелем вашей  стычки  с  Грушницким  в
ресторации. Я пришел вас предупредить. Прощайте. Может быть,  мы  больше  не
увидимся, вас ушлют куда-нибудь.
    Он на пороге остановился: ему хотелось пожать мне руку... и  если  б  я
показал ему малейшее на это желание, то он бросился бы  мне  на  шею;  но  я
остался холоден, как камень - и он вышел.
    Вот люди! все они таковы: знают заранее все  дурные  стороны  поступка,
помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого  средства,
- а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием  от  того,  кто  имел
смелость взять на себя всю тягость ответственности.  Все  они  таковы,  даже
самые добрые, самые умные!..
    На  другой  день  утром,  получив  приказание  от  высшего   начальства
отправиться в крепость Н., я зашел к княгине проститься.
    Она была удивлена, когда на вопрос ее: имею ли я ей сказать  что-нибудь
особенно важное? - я отвечал, что желаю ей быть счастливой и прочее.
    - А мне нужно с вами поговорить очень серьезно.
    Я сел молча.
    Явно было, что она не знала, с чего начать; лицо ее побагровело, пухлые
ее пальцы стучали по столу; наконец она начала так, прерывистым голосом:
    - Послушайте, мсье Печорин! я думаю, что вы благородный человек.
    Я поклонился.
    - Я даже в этом уверена,  -  продолжала  она,  -  хотя  ваше  поведение
несколько сомнительно; но у вас могут быть причины, которых  я  не  знаю,  и
их-то вы должны теперь мне  поверить.  Вы  защитили  дочь  мою  от  клеветы,
стрелялись за нее, - следственно, рисковали жизнью... Не отвечайте, я  знаю,
что  вы  в  этом  не  признаетесь,   потому   что   Грушницкий   убит   (она
перекрестилась). Бог ему простит - и, надеюсь, вам также!.. Это до  меня  не
касается, я не смею осуждать вас, потому что дочь моя хотя невинно, но  была
этому причиною. Она мне все сказала... я думаю, все:  вы  изъяснились  ей  в
любви... она вам призналась в своей (тут княгиня тяжело вздохнула).  Но  она
больна, и я уверена, что это не простая болезнь! Печаль тайная  ее  убивает;
она не признается, но я уверена, что вы этому  причиной...  Послушайте:  вы,
может быть, думаете, что я ищу чинов, огромного богатства, - разуверьтесь! я
хочу только счастья дочери. Ваше  теперешнее  положение  незавидно,  но  оно
может поправиться: вы имеете состояние; вас любит дочь  моя,  она  воспитана
так, что составит счастие мужа, - я богата, она у меня одна... Говорите, что
вас удерживает?.. Видите, я не должна бы была вам всего этого говорить, но я
полагаюсь на ваше сердце, на вашу честь;  вспомните,  у  меня  одна  дочь...
одна...
    Она заплакала.
    - Княгиня, - сказал я, - мне невозможно  отвечать  вам;  позвольте  мне
поговорить с вашей дочерью наедине...
    - Никогда! - воскликнула она, встав со стула в сильном волнении.
    - Как хотите, - отвечал я, приготовляясь уйти.
    Она задумалась, сделала мне знак рукою, чтоб я подождал, и вышла.
    Прошло минут пять; сердце мое сильно билось, но  мысли  были  спокойны,
голова холодна; как я ни искал в груди моей хоть искры любви к  милой  Мери,
но старания мои были напрасны.
    Вот двери отворились, и вошла она, Боже! как переменилась  с  тех  пор,
как я не видал ее, - а давно ли?
    Дойдя до середины комнаты, она пошатнулась; я вскочил, подал ей руку  и
довел ее до кресел.
    Я стоял против нее. Мы долго молчали;  ее  большие  глаза,  исполненные
неизъяснимой грусти, казалось, искали в моих что-нибудь похожее на  надежду;
ее бледные губы напрасно старались улыбнуться; ее нежные руки, сложенные  на
коленах, были так худы и прозрачны, что мне стало жаль ее.
    - Княжна, - сказал я, - вы знаете, что я над вами смеялся?.. Вы  должны
презирать меня.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39