Литературная радуга

III часть

ФАТАЛИСТ

    Мне как-то раз случилось прожить две недели в казачьей станице на левом
фланге; тут же стоял  батальон  пехоты;  офицеры  собирались  друг  у  друга
поочередно, по вечерам играли в карты.
    Однажды, наскучив бостоном и бросив карты под  стол,  мы  засиделись  у
майора С*** очень долго;  разговор,  против  обыкновения,  был  занимателен.
Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба человека  написана
на небесах, находит и между нами, христианами,  многих  поклонников;  каждый
рассказывал разные необыкновенные случаи pro или contra.
    - Все это, господа, ничего не доказывает, - сказал старый майор, - ведь
никто из вас не был свидетелем тех странных случаев, которыми  подтверждаете
свои мнения?
    - Конечно, никто, сказали многие, - но мы слышали от верных людей...
    - Все это вздор! - сказал кто-то,  -  где  эти  верные  люди,  видевшие
список,  на  котором  назначен  час  нашей  смерти?..  И  если  точно   есть
предопределение, то зачем нам дана воля, рассудок? почему мы  должны  давать
отчет в наших поступках?
    В это время один офицер, сидевший в углу  комнаты,  встал,  и  медленно
подойдя к столу, окинул всех спокойным взглядом.  Он  был  родом  серб,  как
видно было из его имени.
    Наружность поручика Вулича отвечала вполне его характеру. Высокий  рост
и смуглый цвет лица, черные волосы, черные проницательные глаза, большой, но
правильный нос, принадлежность его нации, печальная и холодная улыбка, вечно
блуждавшая на губах его, -  все  это  будто  согласовалось  для  того,  чтоб
придать ему вид  существа  особенного,  не  способного  делиться  мыслями  и
страстями с теми, которых судьба дала ему в товарищи.
    Он был храбр, говорил мало, но резко; никому не поверял своих  душевных
и семейных тайн; вина почти вовсе не пил, за молодыми казачками,  -  которых
прелесть трудно достигнуть, не видав их, он никогда не волочился.  Говорили,
однако, что жена полковника была неравнодушна к его выразительным глазам; но
он не шутя сердился, когда об этом намекали.
    Была только одна страсть, которой  он  не  таил:  страсть  к  игре.  За
зеленым столом он забывал  все,  и  обыкновенно  проигрывал;  но  постоянные
неудачи только раздражали его упрямство. Рассказывали,  что  раз,  во  время
экспедиции, ночью, он  на  подушке  метал  банк,  ему  ужасно  везло.  Вдруг
раздались выстрелы, ударили тревогу, все  вскочили  и  бросились  к  оружию.
"Поставь ва-банк!" - кричал Вулич, не подымаясь,  одному  из  самых  горячих
понтеров. "Идет семерка",  -  отвечал  тот,  убегая.  Несмотря  на  всеобщую
суматоху, Вулич докинул талью, карта была дана.
    Когда он явился в цепь, там  была  уж  сильная  перестрелка.  Вулич  не
заботился ни о пулях, ни о шашках чеченских: он отыскивал своего счастливого
понтера.
    - Семерка дана! - закричал он, увидав его наконец в цепи застрельщиков,
которые начинали вытеснять из лесу неприятеля, и, подойдя  ближе,  он  вынул
свой кошелек и бумажник и отдал их  счастливцу,  несмотря  на  возражения  о
неуместности платежа. Исполнив этот неприятный  долг,  он  бросился  вперед,
увлек за собою солдат и до самого конца дела прехладнокровно перестреливался
с чеченцами.
    Когда поручик Вулич подошел к столу, то все замолчали, ожидая  от  него
какой-нибудь оригинальной выходки.
    - Господа! -  сказал  он  (голос  его  был  спокоен,  хотя  тоном  ниже
обыкновенного), - господа! к чему пустые споры? Вы хотите  доказательств:  я
вам предлагаю испробовать на себе, может ли человек  своевольно  располагать
своею жизнью, или каждому из нас заранее назначена  роковая  минута...  Кому
угодно?
    - Не мне, не мне! - раздалось со всех сторон, - вот чудак! придет же  в
голову!..
    - Предлагаю пари! - сказал я шутя.
    - Какое?
    - Утверждаю, что нет предопределения,  -  сказал  я,  высыпая  на  стол
десятка два червонцев - все, что было у меня в кармане.
    - Держу, - отвечал Вулич глухим голосом. Майор, вы будете  судьею;  вот
пятнадцать червонцев, остальные пять вы мне должны, и  сделайте  мне  дружбу
прибавить их к этим.
    - Хорошо, - сказал майор, - только не понимаю, право, в чем дело и  как
вы решите спор?..
    Вулич вышел молча в спальню майора; мы за ним последовали. Он подошел к
стене,  на  которой  висело  оружие,  и  наудачу  снял  с  гвоздя  один   из
разнокалиберных пистолетов; мы еще его не понимали; но когда он взвел  курок
и насыпал на полку пороху, то многие, невольно вскрикнув,  схватили  его  за
руки.
    - Что ты хочешь делать? Послушай, это сумасшествие! - закричали ему.
    - Господа! - сказал он медленно, освобождая свои руки,  -  кому  угодно
заплатить за меня двадцать червонцев?
    Все замолчали и отошли.
    Вулич вышел в другую комнату и сел у стола; все последовали за ним:  он
знаком пригласил нас сесть кругом. Молча повиновались ему: в эту  минуту  он
приобрел над нами какую-то таинственную власть. Я пристально посмотрел ему в
глаза; но он спокойным и неподвижным взором встретил мой испытующий  взгляд,
и бледные губы  его  улыбнулись;  но,  несмотря  на  его  хладнокровие,  мне
казалось, я читал печать смерти на бледном лице его.  Я  замечал,  и  многие
старые воины подтверждали мое замечание, что часто на лице человека, который
должен умереть через  несколько  часов,  есть  какой-то  странный  отпечаток
неизбежной судьбы, так что привычным глазам трудно ошибиться.
    - Вы нынче умрете! - сказал я ему.
    Он быстро ко мне обернулся, но отвечал медленно и спокойно:
    - Может быть, да, может быть, нет... Потом, обратясь к майору, спросил:
заряжен ли пистолет? Майор в замешательстве не помнил хорошенько.
    - Да полно, Вулич! - закричал кто-то, -  уж,  верно,  заряжен,  коли  в
головах висел, что за охота шутить!..
    - Глупая шутка! - подхватил другой.
    - Держу пятьдесят рублей  против  пяти,  что  пистолет  не  заряжен!  -
закричал третий.
    Составились новые пари.
    Мне надоела эта длинная церемония.
    - Послушайте, - сказал я, - или застрелитесь, или повесьте пистолет  на
прежнее место, и пойдемте спать.
    - Разумеется, - воскликнули многие, - пойдемте спать.
    - Господа, я вас прошу не трогаться с места! - сказал  Вулич,  приставя
дуло пистолета ко лбу. Все будто окаменели.
    - Господин Печорин, прибавил он, - возьмите карту и бросьте вверх.
    Я взял со стола, как теперь помню, червонного  туза  и  бросил  кверху:
дыхание  у  всех  остановилось;  все  глаза,  выражая   страх   и   какое-то
неопределенное любопытство, бегали от пистолета к  роковому  тузу,  который,
трепеща на воздухе, опускался медленно; в ту минуту, как он коснулся  стола,
Вулич спустил курок... осечка!
    - Слава Богу! - вскрикнули многие, - не заряжен...
    - Посмотрим, однако ж, - сказал Вулич. Он взвел опять курок, прицелился
в фуражку, висевшую над окном; выстрел  раздался  -  дым  наполнил  комнату.
Когда он рассеялся, сняли фуражку: она была пробита в самой середине и  пуля
глубоко засела в стене.
    Минуты три никто не мог слова вымолвить. Вулич пересыпал в свой кошелек
мои червонцы.
    Пошли толки о том, отчего пистолет в  первый  раз  не  выстрелил;  иные
утверждали, что, вероятно, полка была засорена, другие говорили шепотом, что
прежде порох был сырой и что после Вулич присыпал свежего; но  я  утверждал,
что последнее предположение несправедливо, потому что  я  во  все  время  не
спускал глаз с пистолета.
    - Вы счастливы в игре, - сказал я Вуличу...
    - В первый раз от роду, - отвечал  он,  самодовольно  улыбаясь,  -  это
лучше банка и штосса.
    - Зато немножко опаснее.
    - А что? вы начали верить предопределению?
    - Верю; только  не  понимаю  теперь,  отчего  мне  казалось,  будто  вы
непременно должны нынче умереть...
    Этот же человек, который так недавно  метил  себе  преспокойно  в  лоб,
теперь вдруг вспыхнул и смутился.
    - Однако же довольно! - сказал он,  вставая,  пари  наше  кончилось,  и
теперь ваши замечания, мне кажется, неуместны... - Он взял шапку и ушел. Это
мне показалось странным - и недаром!..
    Скоро все разошлись по домам, различно  толкуя  о  причудах  Вулича  и,
вероятно, в один голос называя меня  эгоистом,  потому  что  я  держал  пари
против человека, который хотел застрелиться; как будто он без  меня  не  мог
найти удобного случая!..
    Я  возвращался  домой  пустыми  переулками  станицы;  месяц,  полный  и
красный, как зарево пожара, начинал показываться из-за  зубчатого  горизонта
домов; звезды спокойно сияли на темно-голубом своде,  и  мне  стало  смешно,
когда я вспомнил, что были некогда люди  премудрые,  думавшие,  что  светила
небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли  или  за
какие-нибудь вымышленные права!.. И что ж? эти  лампады,  зажженные,  по  их
мнению, только для того, чтобы  освещать  их  битвы  и  торжества,  горят  с
прежним блеском, а их страсти и надежды давно  угасли  вместе  с  ними,  как
огонек, зажженный на краю леса беспечным странником! Но зато какую силу воли
придавала им уверенность, что целое небо со своими бесчисленными жителями на
них смотрит с участием,  хотя  немым,  но  неизменным!..  А  мы,  их  жалкие
потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости,  без  наслаждения  и
страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о  неизбежном
конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества,  ни
даже для собственного счастия, потому знаем его невозможность  и  равнодушно
переходим от сомнения к  сомнению,  как  наши  предки  бросались  от  одного
заблуждения  к  другому,  не  имея,  как  они,  ни  надежды,  ни  даже  того
неопределенного, хотя и истинного наслаждения,  которое  встречает  душа  во
всякой борьбе с людьми или судьбою...
    И много других подобных дум проходило в уме моем; я  их  не  удерживал,
потому что не люблю останавливаться на какой-нибудь отвлеченной мысли.  И  к
чему это ведет?.. В первой молодости моей я был мечтателем, я любил  ласкать
попеременно то мрачные, то радужные образы, которые рисовало мне беспокойное
и жадное воображение. Но что от этого  мне  осталось?  одна  усталость,  как
после ночной  битвы  с  привидением,  и  смутное  воспоминание,  исполненное
сожалений. В этой напрасной борьбе я истощил и жар души, и постоянство воли,
необходимое для действительной жизни; я вступил в эту жизнь, пережив ее  уже
мысленно, и мне стало скучно и гадко, как тому, кто читает дурное подражание
давно ему известной книге.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39