Литературная радуга

- Нет-с, благодарствуйте, не пью.
    - Что так?
    - Да так. Я дал себе заклятье.  Когда  я  был  еще  подпоручиком,  раз,
знаете, мы подгуляли между собой, а ночью сделалась тревога; вот мы и  вышли
перед фрунт навеселе, да уж и досталось нам, как Алексей Петрович узнал:  не
дай господи, как он рассердился! чуть-чуть не отдал под суд.  Оно  и  точно:
другой раз целый год живешь, никого не  видишь,  да  как  тут  еще  водка  -
пропадший человек!
    Услышав это, я почти потерял надежду.
    - Да вот хоть черкесы, - продолжал он, - как напьются бузы  на  свадьбе
или на похоронах, так и пошла рубка. Я раз насилу ноги унес, а еще у мирнова
князя был в гостях.
    - Как же это случилось?
    - Вот (он набил трубку, затянулся и начал рассказывать),  вот  изволите
видеть, я тогда стоял в крепости за Тереком с ротой - этому скоро пять  лет.
Раз, осенью пришел транспорт с провиантом; в транспорте был офицер,  молодой
человек лет двадцати пяти. Он явился ко мне в полной форме  и  объявил,  что
ему велено остаться у меня в крепости. Он был такой тоненький, беленький, на
нем мундир был такой новенький, что я тотчас догадался, что он на Кавказе  у
нас недавно. "Вы, верно, - спросил я его, - переведены сюда  из  России?"  -
"Точно так, господин штабс-капитан", - отвечал он. Я  взял  его  за  руку  и
сказал: "Очень рад, очень рад. Вам будет немножко скучно... ну да мы с  вами
будем жить по-приятельски...  Да,  пожалуйста,  зовите  меня  просто  Максим
Максимыч, и, пожалуйста, - к чему эта полная форма? приходите ко мне  всегда
в фуражке". Ему отвели квартиру, и он поселился в крепости.
    - А как его звали? - спросил я Максима Максимыча.
    - Его звали... Григорием Александровичем Печориным. Славный был  малый,
смею вас уверить; только немножко странен. Ведь, например, в дождик, в холод
целый день на охоте; все иззябнут, устанут - а  ему  ничего.  А  другой  раз
сидит у себя в комнате, ветер  пахнет,  уверяет,  что  простудился;  ставнем
стукнет, он вздрогнет и побледнеет; а при мне ходил на кабана один на  один;
бывало, по целым часам  слова  не  добьешься,  зато  уж  иногда  как  начнет
рассказывать, так животики  надорвешь  со  смеха...  Да-с,  с  большими  был
странностями, и, должно быть, богатый человек: сколько у  него  было  разных
дорогих вещиц!..
    - А долго он с вами жил? - спросил я опять.
    - Да с год. Ну да уж зато памятен мне этот год; наделал он мне  хлопот,
не тем будь помянут! Ведь есть,  право,  этакие  люди,  у  которых  на  роду
написано, что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи!
    - Необыкновенные? - воскликнул я с видом любопытства, подливая ему чая.
    - А вот я вам расскажу. Верст шесть от крепости жил один мирной  князь.
Сынишка его, мальчик лет пятнадцати, повадился к  нам  ездит:  всякий  день,
бывало, то за тем, то за другим; и уж точно, избаловали мы его  с  Григорием
Александровичем. А уж какой был головорез, проворный на что хочешь: шапку ли
поднять на всем скаку, из ружья ли  стрелять.  Одно  было  в  нем  нехорошо:
ужасно падок был на деньги. Раз, для смеха, Григорий Александрович  обещался
ему дать червонец, коли он ему украдет лучшего козла из отцовского стада;  и
что ж вы думаете? на другую же ночь притащил его за рога. А бывало,  мы  его
вздумаем дразнить, так глаза кровью и нальются, и  сейчас  за  кинжал.  "Эй,
Азамат, не сносить тебе головы, - говорил я ему, яман2 будет твоя башка!"
    Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую
дочь замуж, а мы были с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться,  хоть
он и татарин. Отправились. В ауле  множество  собак  встретило  нас  громким
лаем. Женщины, увидя нас, прятались; те,  которых  мы  могли  рассмотреть  в
лицо,  были  далеко  не  красавицы.  "Я  имел  гораздо   лучшее   мнение   о
черкешенках", - сказал мне Григорий Александрович. "Погодите!" - отвечал  я,
усмехаясь. У меня было свое на уме.
    У князя в сакле собралось уже  множество  народа.  У  азиатов,  знаете,
обычай всех встречных и поперечных приглашать на  свадьбу.  Нас  приняли  со
всеми почестями и повели в кунацкую. Я, однако ж, не позабыл подметить,  где
поставили наших лошадей, знаете, для непредвидимого случая.
    - Как же у них празднуют свадьбу? - спросил я штабс-капитана.
    - Да обыкновенно. Сначала мулла прочитает им что-то  из  Корана;  потом
дарят молодых и всех их родственников, едят,  пьют  бузу;  потом  начинается
джигитовка, и всегда один  какой-нибудь  оборвыш,  засаленный,  на  скверной
хромой лошаденке, ломается,  паясничает,  смешит  честную  компанию;  потом,
когда смеркнется, в кунацкой  начинается,  по-нашему  сказать,  бал.  Бедный
старичишка бренчит на трехструнной... забыл,  как  по-ихнему  ну,  да  вроде
нашей балалайки. Девки и молодые ребята становятся в две шеренги одна против
другой, хлопают в ладоши и поют. Вот выходит одна девка и  один  мужчина  на
середину и начинают говорить  друг  другу  стихи  нараспев,  что  попало,  а
остальные подхватывают хором. Мы с Печориным сидели на почетном месте, и вот
к нему подошла меньшая дочь хозяина,  девушка  лет  шестнадцати,  и  пропела
ему... как бы сказать?.. вроде комплимента.
    - А что ж такое она пропела, не помните ли?
    - Да, кажется, вот так: "Стройны,  дескать,  наши  молодые  джигиты,  и
кафтаны на них серебром выложены, а молодой русский офицер  стройнее  их,  и
галуны на нем золотые. Он как тополь между ними; только не расти, не  цвести
ему в нашем саду". Печорин встал, поклонился ей,  приложив  руку  ко  лбу  и
сердцу, и просил меня отвечать ей, я хорошо знаю  по-ихнему  и  перевел  его
ответ.
    Когда она от нас отошла, тогда я шепнул  Григорью  Александровичу:  "Ну
что, какова?" - "Прелесть! - отвечал он. - А как  ее  зовут?"  -  "Ее  зовут
Бэлою", - отвечал я.
    И точно, она была хороша:  высокая,  тоненькая,  глаза  черные,  как  у
горной серны, так и заглядывали нам в душу. Печорин в задумчивости не сводил
с нее глаз, и она частенько исподлобья на него посматривала. Только не  один
Печорин любовался хорошенькой княжной:  из  угла  комнаты  на  нее  смотрели
другие два глаза, неподвижные, огненные. Я стал вглядываться и  узнал  моего
старого знакомца Казбича. Он, знаете, был не то, чтоб мирной,  не  то,  чтоб
немирной. Подозрений на него было много, хоть он ни в какой шалости  не  был
замечен. Бывало, он приводил к нам в крепость  баранов  и  продавал  дешево,
только никогда не  торговался:  что  запросит,  давай,  -  хоть  зарежь,  не
уступит. Говорили про него, что он любит таскаться на Кубань с абреками,  и,
правду сказать, рожа  у  него  была  самая  разбойничья:  маленький,  сухой,
широкоплечий...  А  уж  ловок-то,  ловок-то  был,  как  бес!  Бешмет  всегда
изорванный, в заплатках, а оружие в серебре. А лошадь его славилась в  целой
Кабарде, - и точно, лучше этой лошади ничего  выдумать  невозможно.  Недаром
ему завидовали все наездники  и  не  раз  пытались  ее  украсть,  только  не
удавалось. Как теперь гляжу на  эту  лошадь:  вороная,  как  смоль,  ноги  -
струнки, и глаза не хуже, чем у Бэлы; а какая сила! скачи хоть на  пятьдесят
верст; а уж выезжена - как собака бегает за хозяином, голос даже его  знала!
Бывало, он ее никогда и не привязывает. Уж такая разбойничья лошадь!..

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39