Литературная радуга

    - Что ж отец?
    - Да в том-то и штука, что его Казбич не нашел: он куда-то уезжал  дней
на шесть, а то удалось ли бы Азамату увезти сестру?
    А когда отец возвратился, то ни дочери, ни сына не было. Такой  хитрец:
ведь смекнул, что не сносить ему головы, если б он попался. Так с тех пор  и
пропал: верно, пристал к какой-нибудь шайке  абреков,  да  и  сложил  буйную
голову за Тереком или за Кубанью: туда и дорога!..
    Признаюсь, и на мою долю порядочно досталось. Как  я  только  проведал,
что черкешенка у Григорья Александровича, то надел эполеты, шпагу и пошел  к
нему.
    Он лежал в первой комнате на постели, подложив одну руку под затылок, а
другой держа погасшую трубку; дверь во вторую комнату была заперта на замок,
и ключа в замке не было. Я все это  тотчас  заметил...  Я  начал  кашлять  и
постукивать каблуками о порог, - только он притворялся, будто не слышит.
    - Господин прапорщик! - сказал я  как  можно  строже.  -  Разве  вы  не
видите, что я к вам пришел?
    - Ах, здравствуйте, Максим Максимыч! Не хотите ли трубку? - отвечал он,
не приподнимаясь.
    - Извините! Я не Максим Максимыч: я штабс-капитан.
    - Все равно. Не хотите ли чаю?  Если  б  вы  знали,  какая  мучит  меня
забота!
    - Я все знаю, - отвечал я, подошед к кровати.
    - Тем лучше: я не в духе рассказывать.
    -  Господин  прапорщик,  вы  сделали  проступок,  за  который  я   могу
отвечать...
    - И полноте! что ж за беда? Ведь у нас давно все пополам.
    - Что за шутки? Пожалуйте вашу шпагу!
    - Митька, шпагу!..
    Митька принес шпагу. Исполнив долг свой, сел я  к  нему  на  кровать  и
сказал:
    - Послушай, Григорий Александрович, признайся, что нехорошо.
    - Что нехорошо?
    - Да то, что ты увез Бэлу... Уж эта мне бестия Азамат!.. Ну, признайся,
- сказал я ему.
    - Да когда она мне нравится?..
    Ну, что прикажете отвечать на это?.. Я стал в  тупик.  Однако  ж  после
некоторого молчания я ему сказал, что если отец станет ее требовать, то надо
будет отдать.
    - Вовсе не надо!
    - Да он узнает, что она здесь?
    - А как он узнает?
    Я опять стал в тупик.
    - Послушайте, Максим Максимыч! - сказал Печорин, приподнявшись, -  ведь
вы добрый человек, - а если отдадим дочь этому дикарю,  он  ее  зарежет  или
продаст. Дело сделано, не надо только охотою портить; оставьте ее у меня,  а
у себя мою шпагу...
    - Да покажите мне ее, - сказал я.
    - Она за этой дверью; только я сам  нынче  напрасно  хотел  ее  видеть;
сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как
дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить  за
нею и приучит ее к мысли, что она  моя,  потому  что  она  никому  не  будет
принадлежать, кроме меня, - прибавил он, ударив кулаком по столу. Я и в этом
согласился... Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно  должно
согласиться.
    - А что? - спросил я у Максима Максимыча, - в самом ли деле он  приучил
ее к себе, или она зачахла в неволе, с тоски по родине?
    - Помилуйте, отчего же с тоски по родине. Из крепости видны были те  же
горы, что из аула, - а этим дикарям больше  ничего  не  надобно.  Да  притом
Григорий Александрович каждый день дарил ей что-нибудь: первые дни она молча
гордо отталкивала подарки, которые тогда доставались духанщице и  возбуждали
ее красноречие. Ах, подарки! чего не сделает женщина за цветную  тряпичку!..
Ну, да это в сторону... Долго бился с нею Григорий Александрович; между  тем
учился по-татарски, и  она  начинала  понимать  по-нашему.  Мало-помалу  она
приучилась на него смотреть, сначала исподлобья,  искоса,  и  все  грустила,
напевала свои песни вполголоса, так что, бывало, и мне становилось  грустно,
когда слушал ее из соседней комнаты. Никогда не забуду одной  сцены,  шел  я
мимо и заглянул в окно; Бэла сидела на лежанке, повесив голову на  грудь,  а
Григорий Александрович стоял перед нею.
    - Послушай, моя пери, - говорил он, - ведь  ты  знаешь,  что  рано  или
поздно ты должна быть моею, - отчего же только мучишь меня? Разве ты  любишь
какого-нибудь чеченца? Если так, то  я  тебя  сейчас  отпущу  домой.  -  Она
вздрогнула едва приметно и покачала головой. - Или, - продолжал он, - я тебе
совершенно ненавистен? - Она вздохнула. - Или твоя вера  запрещает  полюбить
меня? - Она побледнела и молчала. - Поверь мне. аллах для всех племен один и
тот же, и если он мне позволяет любить тебя, отчего же запретит тебе платить
мне  взаимностью?  -  Она  посмотрела  ему  пристально  в  лицо,  как  будто
пораженная этой новой  мыслию;  в  глазах  ее  выразились  недоверчивость  и
желание убедиться. Что за глаза! они так  и  сверкали,  будто  два  угля.  -
Послушай, милая, добрая Бэла! - продолжал Печорин, - ты видишь, как  я  тебя
люблю; я все готов отдать, чтоб тебя  развеселить:  я  хочу,  чтоб  ты  была
счастлива; а если ты снова будешь грустить, то  я  умру.  Скажи,  ты  будешь
веселей?
    Она  призадумалась,  не  спуская  с  него  черных  глаз  своих,   потом
улыбнулась ласково и кивнула головой в знак согласия. Он взял ее руку и стал
ее уговаривать, чтоб  она  его  целовала;  она  слабо  защищалась  и  только
повторяла: "Поджалуста, поджалуйста, не нада, не нада". Он стал  настаивать;
она задрожала, заплакала.
    - Я твоя пленница, - говорила она, - твоя раба; конечно ты можешь  меня
принудить, - и опять слезы.
    Григорий Александрович ударил себя в лоб кулаком и  выскочил  в  другую
комнату. Я зашел к нему; он сложа руки прохаживался угрюмый взад и вперед.
    - Что, батюшка? - сказал я ему.
    - Дьявол, а не женщина! - отвечал он, - только я вам  даю  мое  честное
слово, что она будет моя...
    Я покачал головою.
    - Хотите пари? - сказал он, - через неделю!
    - Извольте!
    Мы ударили по рукам и разошлись.
    На другой день он тотчас же отправил  нарочного  в  Кизляр  за  разными
покупками; привезено было  множество  разных  персидских  материй,  всех  не
перечесть.
    - Как вы думаете, Максим Максимыч! - сказал он мне, показывая  подарки,
- устоит ли азиатская красавица против такой батареи?
    - Вы черкешенок не знаете, -  отвечал  я,  -  это  совсем  не  то,  что
грузинки или закавказские татарки, совсем не то. У  них  свои  правила:  они
иначе воспитаны. - Григорий  Александрович  улыбнулся  и  стал  насвистывать
марш.
    А ведь вышло, что я был прав: подарки подействовали  только  вполовину;
она стала ласковее, доверчивее  -  да  и  только;  так  что  он  решился  на
последнее средство. Раз утром он велел оседлать лошадь, оделся по-черкесски,
вооружился и вошел к ней. "Бэла! - сказал он, - ты знаешь, как я тебя люблю.
Я решился тебя увезти, думая,  что  ты,  когда  узнаешь  меня,  полюбишь;  я
ошибся: прощай! оставайся полной хозяйкой всего, что я  имею;  если  хочешь,
вернись к отцу, - ты свободна. Я виноват перед тобой и должен наказать себя;
прощай, я еду - куда? почему я знаю? Авось недолго буду  гоняться  за  пулей
или ударом шашки; тогда вспомни обо мне и прости меня". -  Он  отвернулся  и
протянул ей руку на прощание. Она не взяла руки,  молчала.  Только  стоя  за
дверью, я мог в  щель  рассмотреть  ее  лицо:  и  мне  стало  жаль  -  такая
смертельная бледность покрыла это милое личико!  Не  слыша  ответа,  Печорин
сделал несколько шагов к двери; он дрожал - и сказать ли вам? я думаю, он  в
состоянии был исполнить в самом деле то, о чем говорил шутя.  Таков  уж  был
человек, бог его знает! Только едва он коснулся  двери,  как  она  вскочила,
зарыдала и бросилась ему на шею. Поверите  ли?  я,  стоя  за  дверью,  также
заплакал, то есть, знаете, не то чтобы заплакал, а так - глупость!..
    Штабс-капитан замолчал.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39