Литературная радуга

    - Да, признаюсь, - сказал он потом, теребя усы, -  мне  стало  досадно,
что никогда ни одна женщина меня так не любила.
    - И продолжительно было их счастье? - спросил я.
    - Да, она нам призналась, что с того  дня,  как  увидела  Печорина,  он
часто ей грезился во сне и что ни один мужчина никогда не производил на  нее
такого впечатления. Да, они были счастливы!
    - Как это скучно! - воскликнул я  невольно.  В  самом  деле,  я  ожидал
трагической развязки, и вдруг так неожиданно обмануть мои  надежды!..  -  Да
неужели, - продолжал я, - отец не догадался, что она у вас в крепости?
    - То есть, кажется, он подозревал. Спустя несколько дней узнали мы, что
старик убит. Вот как это случилось...
    Внимание мое пробудилось снова.
    - Надо вам сказать, что Казбич вообразил, будто Азамат с согласия  отца
украл у него лошадь, по крайней мере, я так полагаю. Вот он раз и дождался у
дороги версты три за аулом;  старик  возвращался  из  напрасных  поисков  за
дочерью; уздени его отстали, - это было  в  сумерки,  -  он  ехал  задумчиво
шагом, как вдруг Казбич, будто кошка, нырнул из-за куста, прыг сзади его  на
лошадь, ударом кинжала свалил его наземь, схватил поводья  -  и  был  таков;
некоторые уздени все это видели с пригорка; они бросились  догонять,  только
не догнали.
    - Он вознаградил себя за потерю коня  и  отомстил,  -  сказал  я,  чтоб
вызвать мнение моего собеседника.
    - Конечно, по-ихнему, - сказал штабс-капитан, - он был совершенно прав.
    Меня невольно поразила  способность  русского  человека  применяться  к
обычаям тех народов, среди которых ему случается  жить;  не  знаю,  достойно
порицания или похвалы это свойство ума, только  оно  доказывает  неимоверную
его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло
везде, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения.
    Между тем чай был выпит; давно запряженные  кони  продрогли  на  снегу;
месяц бледнел на западе и готов уж  был  погрузиться  в  черные  свои  тучи,
висящие на дальних вершинах, как клочки разодранного занавеса; мы  вышли  из
сакли. Вопреки предсказанию моего спутника, погода прояснилась и обещала нам
тихое утро; хороводы звезд чудными узорами сплетались на далеком  небосклоне
и одна за другою  гасли  по  мере  того,  как  бледноватый  отблеск  востока
разливался по темно-лиловому своду, озаряя постепенно крутые отлогости  гор,
покрытые  девственными  снегами.   Направо   и   налево   чернели   мрачные,
таинственные пропасти, и туманы, клубясь и  извиваясь,  как  змеи,  сползали
туда по морщинам соседних скал, будто чувствуя и пугаясь приближения дня.
    Тихо было все на небе и на  земле,  как  в  сердце  человека  в  минуту
утренней  молитвы;  только  изредка  набегал  прохладный  ветер  с  востока,
приподнимая гриву лошадей, покрытую инеем. Мы тронулись  в  путь;  с  трудом
пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли
пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из  сил;
казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть,  она
все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера  отдыхало
на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел  под  ногами
нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно
приливала  в  голову,   но   со   всем   тем   какое-то   отрадное   чувство
распространялось по всем моим жилам, и мне было как-то  весело,  что  я  так
высоко над миром:  чувство  детское,  не  спорю,  но,  удаляясь  от  условий
общества и  приближаясь  к  природе,  мы  невольно  становимся  детьми;  все
приобретенное отпадает от души, и  она  делается  вновь  такою,  какой  была
некогда, и, верно, будет когда-нибудь опять. Тот, кому случалось,  как  мне,
бродить по горам пустынным, и долго-долго  всматриваться  в  их  причудливые
образы, и жадно глотать животворящий воздух, разлитый  в  их  ущельях,  тот,
конечно, поймет мое желание передать, рассказать, нарисовать  эти  волшебные
картины. Вот наконец мы взобрались на Гуд-гору, остановились  и  оглянулись:
на ней висело серое облако, и его холодное дыхание грозило близкой бурею; но
на востоке все было так ясно и золотисто, что мы, то есть я и штабс-капитан,
совершенно о нем забыли... Да, и штабс-капитан: в  сердцах  простых  чувство
красоты  и  величия  природы  сильнее,  живее  во  сто  крат,  чем  в   нас,
восторженных рассказчиках на словах и на бумаге.
    - Вы, я думаю, привыкли к этим великолепным картинам? - сказал я ему.
    - Да-с, и к свисту пули можно привыкнуть, то есть  привыкнуть  скрывать
невольное биение сердца.
    - Я слышал напротив,  что  для  иных  старых  воинов  эта  музыка  даже
приятна.
    - Разумеется, если хотите, оно и приятно; только  все  же  потому,  что
сердце бьется сильнее. Посмотрите, - прибавил он, указывая на восток, -  что
за край!
    И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся мне  видеть:  под  нами
лежала Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой,  как  двумя
серебряными нитями; голубоватый туман скользил по  ней,  убегая  в  соседние
теснины от теплых лучей  утра;  направо  и  налево  гребни  гор,  один  выше
другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те  же
горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, - и все эти снега горели
румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы  и  остаться  жить
навеки; солнце  чуть  показалось  из-за  темно-синей  горы,  которую  только
привычный глаз мог бы различить  от  грозовой  тучи;  но  над  солнцем  была
кровавая полоса, на которую  мой  товарищ  обратил  особенное  внимание.  "Я
говорил вам, - воскликнул он, - что нынче будет погода; надо  торопиться,  а
то, пожалуй, она застанет нас  на  Крестовой.  Трогайтесь!"  -  закричал  он
ямщикам.
    Подложили цепи по колеса вместо тормозов, чтоб  они  не  раскатывались,
взяли лошадей под уздцы  и  начали  спускаться;  направо  был  утес,  налево
пропасть такая, что целая деревушка осетин,  живущих  на  дне  ее,  казалась
гнездом ласточки; я содрогнулся, подумав, что часто здесь, в глухую ночь, по
этой дороге, где две повозки не могут разъехаться, какой-нибудь  курьер  раз
десять в год проезжает, не вылезая из своего тряского экипажа. Один из наших
извозчиков был русский ярославский мужик, другой осетин: осетин вел коренную
под уздцы со всеми возможными предосторожностями, отпрягши заранее  уносных,
- а наш беспечный русак даже не слез с облучка! Когда я ему заметил, что  он
мог бы побеспокоиться в пользу хотя моего чемодана, за которым  я  вовсе  не
желал лазить в эту бездну, он отвечал мне: "И, барин! Бог даст, не  хуже  их
доедем: ведь нам не впервые", - и он был прав: мы точно могли бы не доехать,
однако ж все-таки доехали,  и  если  б  все  люди  побольше  рассуждали,  то
убедились бы, что жизнь не стоит того, чтоб об ней так много заботиться...
    Но, может быть, вы хотите знать окончание истории  Бэлы?  Во-первых,  я
пишу не  повесть,  а  путевые  записки;  следовательно,  не  могу  заставить
штабс-капитана рассказывать прежде, нежели он  начал  рассказывать  в  самом
деле. Итак, погодите или, если хотите, переверните несколько страниц, только
я вам этого не советую, потому что переезд через Крестовую  гору  (или,  как
называет  ее  ученый  Гамба,  le   mont   St.-Christophe)   достоин   вашего
любопытства.  Итак,  мы  спускались  с  Гуд-горы  в  Чертову  долину...  Вот
романтическое название! Вы уже видите гнездо злого духа между  неприступными
утесами, - не тут-то было: название  Чертовой  долины  происходит  от  слова
"черта", а не "черт", ибо здесь когда-то была  граница  Грузии.  Эта  долина
была завалена снеговыми  сугробами,  напоминавшими  довольно  живо  Саратов,
Тамбов и прочие милые места нашего отечества.
    - Вот и Крестовая! - сказал  мне  штабс-капитан,  когда  мы  съехали  в
Чертову долину, указывая на холм, покрытый пеленою  снега;  на  его  вершине
чернелся каменный крест, и мимо  его  вела  едва-едва  заметная  дорога,  по
которой  проезжают  только  тогда,  когда  боковая  завалена  снегом;   наши
извозчики объявили, что обвалов еще не было, и,  сберегая  лошадей,  повезли
нас кругом. При повороте встретили мы человек пять  осетин;  они  предложили
нам  свои  услуги  и,  уцепясь  за  колеса,  с  криком  принялись  тащить  и
поддерживать наши тележки. И  точно,  дорога  опасная:  направо  висели  над
нашими головами груды снега,  готовые,  кажется,  при  первом  порыве  ветра
оборваться в ущелье; узкая дорога частию была покрыта снегом, который в иных
местах проваливался под ногами, в  других  превращался  в  лед  от  действия
солнечных лучей и ночных морозов, так что  с  трудом  мы  сами  пробирались;
лошади падали; налево  зияла  глубокая  расселина,  где  катился  поток,  то
скрываясь под ледяной корою, то с пеною прыгая по черным камням. В два  часа
едва могли мы обогнуть Крестовую гору - две версты в  два  часа!  Между  тем
тучи спустились, повалил  град,  снег;  ветер,  врываясь  в  ущелья,  ревел,
свистал, как Соловей-разбойник, и скоро каменный  крест  скрылся  в  тумане,
которого волны, одна другой гуще и теснее, набегали с востока... Кстати,  об
этом кресте существует странное, но всеобщее предание,  будто  его  поставил
Император Петр I, проезжая через Кавказ; но, во-первых, Петр  был  только  в
Дагестане, и,  во-вторых,  на  кресте  написано  крупными  буквами,  что  он
поставлен по приказанию г. Ермолова, а именно  в  1824  году.  Но  предание,
несмотря на надпись, так укоренилось, что, право, не  знаешь,  чему  верить,
тем более что мы не привыкли верить надписям.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39