Литературная радуга

ГЛАВА XI.

    Теперь попросим у читателя позволения объяснить последние происшедствия
повести нашей предыдущими обстоятельствами, кои не успели мы еще рассказать.
    На станции** в доме смотрителя,  о  коем мы уже упомянули, сидел в углу
проезжий  с  видом  смиренным  и  терпеливым  -  обличающим  разночинца  или
иностранца,  т. е.  человека, не имеющего голоса на  почтовом тракте. Бричка
его  стояла на дворе, ожидая подмазки.  В ней лежал маленький чемодан, тощее
доказательство не весьма достаточного состояния. Проезжий не  спрашивал себе
ни  чаю, ни кофию, поглядывал в окно и посвистывал к великому неудовольствию
смотрительши, сидевшей за перегородкою.
    -  Вот  бог  послал  свистуна,  -  говорила  она  в  пол-голоса,  -  эк
посвистывает - чтоб он лопнул, окаянный басурман.
    - А что? - сказал смотритель, - что за беда, пускай себе свищет.
    -  Что за  беда? -  возразила сердитая  супруга.  -  А разве  не знаешь
приметы?
    -  Какой приметы? что свист  деньгу выживает. И!  Пахомовна,  у нас что
свисти, что нет: а денег всь нет как нет.
    - Да отпусти ты его, Сидорыч. Охота тебе его держать. Дай  ему лошадей,
да провались он к чорту.
    - Подождет, Пахомовна; на конюшне всего три тройки, четвертая отдыхает.
Того и гляди, подоспеют  хорошие проезжие;  не  хочу своею шеей отвечать  за
француза. Чу, так и есть! вон скачут. Э ге ге, да как шибко;  уж  не генерал
ли?
    Коляска остановилась у крыльца. Слуга  соскочил с козел - отпер дверцы,
и через  минуту молодой человек  в военной  шинели и в белой фуражке вошел к
смотрителю - вслед за ним слуга внес шкатулку и поставил ее на окошко.
    - Лошадей, - сказал офицер повелительным голосом.
    - Сейчас, - отвечал смотритель. - Пожалуйте подорожную.
    - Нет у меня подорожной. Я еду в сторону - - Разве ты меня не узнаешь?
    Смотритель засуетился и кинулся  торопить ямщиков. Молодой человек стал
расхаживать взад и вперед по комнате, зашел за перегородку, и спросил тихо у
смотрительши: кто такой проезжий.
    - Бог его ведает, - отвечала смотрительша, - какой-то француз. Вот уж 5
часов как дожидается лошадей да свищет. Надоел проклятый.
    Молодой человек заговорил с проезжим по-французски.
    - Куда изволите вы ехать? - спросил он его.
    - В ближний город, -  отвечал  француз,  - оттуда отправляюсь  к одному
помещику, который нанял меня за глаза в учители. Я думал сегодня быть уже на
месте, но г. смотритель, кажется, судил иначе. В  этой  земле трудно достать
лошадей, г-н офицер.
    - А к кому из здешних помещиков определились вы, - спросил офицер.
    - К г-ну Троекурову, - отвечал француз.
    - К Троекурову? кто такой этот Троекуров?
    - Ма  foi, mon officier... я слыхал о нем  мало доброго. Сказывают, что
он барин  гордый  и своенравный, жестокой в обращении со своими домашними  -
что никто не может с ним ужиться,  что  все трепещут  при его  имени,  что с
учителями  (avec les  outchitels) он  не церемонится,  и уже  двух засек  до
смерти.
    - Помилуйте! и вы решились определиться к такому чудовищу.
    - Что ж делать, г-н офицер.  Он предлогает мне хорошее жалование,  3000
р.  в  год и  всь готовое. Быть  может,  я  буду  счастливее других.  У меня
старушка  мать,  половину  жалования  буду  отсылать  ей на  пропитание,  из
остальных денег  в 5 лет  могу  скопить  маленький  капитал достаточный  для
будущей моей независимости -  и тогда  bonsoir, еду в  Париж  и  пускаюсь  в
комерческие обороты.
    - Знает ли вас кто-нибудь в доме Троекурова? - спросил он.
    - Никто, - отвечал учитель, - меня он выписал  из Москвы чрез одного из
своих  приятелей,  коего  повар,  мой  соотечественник,  меня  рекомендовал.
Надобно вам знать, что я готовился было не в учителя, а в кандиторы - но мне
сказали, что в вашей  земле  звание учительское не  в  пример  выгоднее  - -
Офицер  задумался. - Послушайте, - прервал офицер, - что если бы вместо этой
будущности  предложили вам 10000  чистыми деньгами,  с тем, чтоб сей же  час
отправились обратно в Париж.
    Француз посмотрел на офицера с изумлением, улыбнулся и покачал головою.
    - Лошади готовы, - сказал вошедший смотритель. - Слуга подтвердил то же
самое.
    - Сейчас, -  отвечал офицер,  - выдьте  вон  на  минуту. - Смотритель и
слуга  вышли. - Я  не шучу, - продолжал он  по-французски, -10000 могу я вам
дать, мне нужно только ваше отсутствие и ваши  бумаги.  -  При сих словах он
отпер шкатулку и вынул несколько кип ассигнаций.
    Француз вытаращил глаза. Он не знал, что и думать. - Мое отсутствие - -
мои  бумаги,  -  повторял  он с изумлением. - Вот мои бумаги - Но вы шутите;
зачем вам мои бумаги?
    - Вам дела нет до того. Спрашиваю, согласны вы или нет?
    Француз,  всь  еще не  веря своим ушам, протянул  бумаги  свои молодому
офицеру, который  быстро их пересмотрел. - Ваш  пашпорт -  -  хорошо. Письмо
рекомендательное,  посмотрим. Свидетельство о рождении, прекрасно. Ну вот же
вам ваши деньги, отправляйтесь назад. Прощайте - -
    Француз стоял как вкопаный.
    Офицер воротился. - Я было забыл самое важное. Дайте мне честное слово,
что всь это останется между нами - честное ваше слово.
    - Честное мое слово, - отвечал француз. - Но мои бумаги, что мне делать
без них.
    -  В  первом  городе  объявите, что  вы были ограблены Дубровским.  Вам
поверят, и  дадут нужные свидетельства. Прощайте, дай бог вам скорее доехать
до Парижа и найти матушку в добром здоровьи.
    Дубровский вышел из комнаты, сел в коляску и поскакал.
    Смотритель смотрел в окошко, и когда коляска уехала, обратился к жене с
восклицанием: - Пахомовна, знаешь ли ты что? ведь это был Дубровский.
    Смотрительша  опрометью  кинулась  к  окошку,  но  было  уже  поздно  -
Дубровский был уже далеко. Она принялась бранить мужа: - Бога ты не боишься,
Сидорыч,  зачем ты  не сказал  мне  того  прежде, я  бы  хоть  взглянула  на
Дубровского,  а теперь жди, чтоб он опять завернул.  Бессовестный  ты право,
бессовестный!
    Француз  стоял  как  вкопаный. Договор с офицером, деньги, всь казалось
ему сновидением. Но кипы ассигнаций были тут у него в кармане и красноречиво
твердили ему о существенности удивительного происшедствия.
    Он  решился нанять  лошадей до города. Ямщик повез  его шагом,  и ночью
дотащился он до города.
    Не доезжая до заставы, у которой, вместо часового, стояла развалившаяся
бутка, француз  велел остановиться,  -  вылез  из  брички,  и  пошел пешком,
объяснив знаками ямщику, что бричку и чамодан дарит ему на водку. Ямщик  был
в  таком  же изумлении  от  его щедрости, как  и сам француз  от предложения
Дубровского. Но, заключив из того, что немец сошел с ума, ямщик поблагодарил
его усердным поклоном, и не рассудив за благо въехать в  город, отправился в
известное  ему увеселительное заведение, коего хозяин был весьма ему знаком.
Там  провел  он целую ночь,  а  на  другой  день  утром на  порожней  тройке
отправился во-свояси - без брички  и без чамодана, с пухлым лицом и красными
глазами.
    Дубровский, овладев бумагами француза, смело явился, как мы уже видели,
к Троекурову и поселился в его доме. Каковы ни были его тайные намерения (мы
их узнаем после),  но в его поведении не оказалось ничего предосудительного.
Правда,  он  мало занимался  воспитанием маленького Саши,  давал  ему полную
свободу повесничать,  и не строго взыскивал за уроки, задаваемые только  для
формы - зато с  большим  прилежанием следил за  музыкальными  успехами своей
ученицы, и часто по целым  часам сиживал  с нею  за фортепьяно.  Все  любили
молодого учителя - Кирила Петрович за его  смелое проворство на охоте, Марья
Кириловна  за  неограниченное  усердие  и  робкую  внимательность, Саша - за
снисходительность  к  его  шалостям,  домашние  за  доброту  и  за  щедрость
повидимому  несовместную с его состоянием. Сам он, казалось, привязан был ко
всему семейству и почитал уже себя членом оного.
    Прошло  около  месяца   от  его  вступления  в  звание  учительское  до
достопамятного  празднества,  и никто не подозревал, что  в скромном молодом
французе  таился  грозный  разбойник  -  коего имя  наводило  ужас  на  всех
окрестных   владельцев.   Во  всь  это  время  Дубровский  не  отлучался  из
Покровского,  но  слух о  разбоях его  не  утихал благодаря изобретательному
воображению  сельских  жителей,  но  могло  статься  и  то,  что  шайка  его
продолжала свои действия и в отсутствии начальника.
    Ночуя в одной комнате с  человеком,  коего мог  он почесть личным своим
врагом и одним  из  главных  виновников  его  бедствия, -  Дубровский не мог
удержаться  от  искушения.  Он  знал о  существовании  сумки,  и  решился ею
завладеть. Мы  видели, как изумил он бедного  Антона Пафнутьича  неожиданным
своим превращением из учителей в разбойники.
    В 9 часов утра гости, ночевавшие в Покровском, собралися один за другим
в гостиной,  где кипел уже самовар, перед которым в  утреннем платье  сидела
Марья Кириловна, - а  Кирила Петрович в байковом сертуке и в туфлях  выпивал
свою широкую  чашку, похожую  на  полоскательную.  Последним  появился Антон
Пафнутьич;  он был так бледен  и  казался так  расстроен, что  вид  его всех
поразил, и что Кирила Петрович  осведомился  о его здоровии.  Спицын отвечал
безо всякого смысла и с ужасом поглядывал на учителя,  который тут же сидел,
как ни в чем не бывало. Через несколько минут слуга вошел и объявил Спицыну,
что коляска его готова - Антон Пафнутьич  спешил  откланяться и не смотря на
увещания хозяина вышел поспешно из  комнаты и тотчас уехал. Не понимали, что
с  ним  сделалось, и Кирила Петрович  решил, что  он  объелся.  После чаю  и
прощального  завтрака  прочие гости начали  разъезжаться, вскоре  Покровское
опустело, и всь вошло в обыкновенный порядок.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19