Литературная радуга

ГЛАВА IV.

    Где стол был яств, там гроб стоит.

    Несколько дней спустя  после своего приезда  молодой  Дубровский  хотел
заняться делами, но отец его был не в состоянии дать ему нужные объяснения -
у Андрея  Гавриловича  не  было  поверенного. Разбирая его бумаги,  нашел он
только первое письмо заседателя и черновой ответ на оное - из того не мог он
получить ясное понятие о  тяжбе, и  решился  ожидать последствий, надеясь на
правоту самого дела.
    Между тем  здоровье Андрея Гавриловича час от  часу  становилось  хуже.
Владимир предвидел его скорое разрушение и не отходил от старика, впадшего в
совершенное детство.
    Между тем положеный срок прошел, и апеллация не была подана. Кистеневка
принадлежала Троекурову. Шабашкин явился к нему с поклонами и поздравлениями
и  просьбою  назначить,  когда  угодно  будет  его  высокопревосходительству
вступить во владение  новоприобретенным имением - самому или кому изволит он
дать на  то доверенность. Кирила Петрович смутился. От  природы  не  был  он
корыстолюбив,  желание  мести  завлекло  его  слишком  далеко,  совесть  его
роптала.  Он знал, в каком состоянии находился его противник, старый товарищ
его  молодости - и  победа не радовала  его сердце.  Он  грозно взглянул  на
Шабашкина,  ища  к  чему  привязаться,  чтоб  его  выбранить,  но  не  нашед
достаточного к тому предлога, сказал ему сердито: - Пошел вон, не до тебя.
    Шабашкин, видя, что  он  не в духе, поклонился  и  спешил  удалиться. А
Кирила  Петрович,  оставшись   наедине,  стал  расхаживать  взад  и  вперед,
насвистывая:   Гром  победы   раздавайся,   что   всегда  означало   в   нем
необыкновенное волнение мыслей.
    Наконец он велел запрячь себе беговые дрожки, оделся потеплее (это было
уже в конце сентября) и, сам правя, выехал со двора.
    Вскоре завидел он  домик  Андрея Гавриловича, и противуположные чувства
наполнили  душу  его.  Удовлетворенное  мщение  и  властолюбие  заглушали до
некоторой   степени   чувства   более   благородные,  но  последние  наконец
восторжествовали. Он решился помириться с старым своим соседом, уничтожить и
следы  ссоры,  возвратив  ему  его  достояние.  Облегчив  душу  сим   благим
намерением,  Кирила  Петрович  пустился  рысью к усадьбе  своего соседа -  и
въехал прямо на двор.
    В это время больной сидел в спальней у окна. Он узнал Кирила Петровича,
и  ужасное смятение  изобразилось  на лице его  - багровый румянец  заступил
место  обыкновенной  бледности, глаза  засверкали, он  произносил  невнятные
звуки. Сын его, сидевший тут же за  хозяйственными книгами, поднял голову  и
поражен был его состоянием. Больной указывал пальцем на двор с видом ужаса и
гнева. Он торопливо подбирал полы своего  халата, собираясь встать с кресел,
приподнялся - - и вдруг упал.- Сын бросился  к нему, старик лежал без чувств
и без дыхания - паралич его ударил. -  Скорей, скорей в город за  лекарем! -
кричал  Владимир. - Кирила Петрович спрашивает вас, - сказал вошедший слуга.
Владимир бросил на него ужасный взгляд.
    - Скажи Кирилу Петровичу, чтоб он скорее убирался, пока я не велел  его
выгнать  со  двора -  пошел.  - Слуга радостно побежал  исполнить приказание
своего барина; Егоровна всплеснула  руками. - Батюшка ты наш, -  сказала она
пискливым голосом, - погубишь  ты свою головушку! Кирила Петрович съест нас.
- Молчи, няня, - сказал с сердцем Владимир, - сейчас пошли Антона в город за
лекарем. - Егоровна вышла.
    В передней никого  не  было - все люди  сбежались  на  двор смотреть на
Кирила  Петровича. Она вышла на крыльцо - и услышала ответ слуги, доносящего
от имени молодого барина. Кирила Петрович выслушал его сидя на дрожках. Лицо
его стало мрачнее ночи, он с презрением улыбнулся, грозно взглянул на дворню
и поехал шагом около двора. Он взглянул и в окошко, где за минуту  перед сим
сидел Андрей Гаврилович, но где уж его не было. Няня стояла крыльце, забыв о
приказании  барина.  Дворня с  шумом  толковала о  сем  происшедствии. Вдруг
Владимир явился  между  людьми и  отрывисто  сказал: -  Не  надобно  лекаря,
батюшка скончался.
    Сделалось смятение. Люди бросились в комнату старого барина. Он лежал в
креслах,  на которые перенес его  Владимир; правая рука его висела  до полу,
голова опущена была на грудь - не было уж и признака жизни в сем теле еще не
охладелом, но  уже обезображенном кончиною. Егоровна взвыла - слуги окружили
труп, оставленный на их попечение, -  вымыли его, одели в мундир, сшитый еще
в 1797 году, и положили на тот самый стол, за которым только лет они служили
своему господину.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19