Литературная радуга

ГЛАВА X. ОСАДА ГОРОДА.

Заняв луга и горы,
     С вершины, как орел, бросал на град он взоры.
     За станом повелел соорудить раскат,
     И в нем перуны скрыв, в нощи привесть под град.
     Херасков.
     Приближаясь  к  Оренбургу,  увидели  мы  толпу  колодников  с  обритыми
головами,  с лицами,  обезображенными  щипцами  палача.  Они работали  около
укреплений, под  надзором  гарнизонных инвалидов. Иные вывозили  в  тележках
сор, наполнявший  ров;  другие  лопатками  копали  землю; на  валу каменщики
таскали кирпич, и чинили  городскую стену. У ворот часовые  остановили нас и
потребовали  наших  паспортов.  Как  скоро  сержант  услышал, что я  еду  из
Белогорской крепости, то и повел меня прямо в дом генерала.
     Я застал его в саду. Он осматривал яблони, обнаженные дыханием осени, и
с  помощию  старого садовника бережно их укутывал теплой  соломой. Лицо  его
изображало спокойствие, здоровье и  добродушие.  Он мне обрадовался, и  стал
расспрашивать об ужасных происшедствиях, коим  я  был свидетель. Я рассказал
ему всЈ. Старик слушал меня со вниманием и  между тем отрезывал сухие ветви.
"Бедный  Миронов!"  - сказал он,  когда кончил я  свою печальную повесть.  -
"Жаль его: хороший был офицер. И  мадам  Миронов добрая была  дама, и  какая
майстерица грибы солить! А  что Маша, капитанская дочка?" Я отвечал, что она
осталась  в крепости на руках у попадьи.  "Ай,  ай, ай! - заметил генерал. -
Это  плохо, очень  плохо. На дисциплину разбойников никак нельзя положиться.
Что  будет  с бедной  девушкою?" -  Я отвечал,  что до  Белогорской крепости
недалеко и что вероятно  его превосходительство  не замедлит  выслать войско
для  освобождения  бедных  ее  жителей.  Генерал  покачал  годовую  с  видом
недоверчивости. "Посмотрим, посмотрим" - сказал он. - "Об этом мы еще успеем
потолковать. Прошу  ко мне  пожаловать на  чашку  чаю: сегодня у  меня будет
военный совет.  Ты можешь нам дать верные  сведения о бездельнике Пугачеве и
об его войске. Теперь покаместь поди отдохни".
     Я пошел на квартиру,  мне отведенную,  где Савельич уже хозяйничал, и с
нетерпением  стал   ожидать  назначенного   времени.  Читатель  легко   себе
представит, что я не преминул явиться на совет, долженствовавший иметь такое
влияние на судьбу мою. В назначенный час я уже был у генерала.
     Я  застал  у него  одного  из городских чиновников, помнится, директора
таможни,  толстого  и  румяного  старичка  в  глазетовом  кафтане.  Он  стал
расспрашивать меня о  судьбе Ивана Кузмича, которого называл  кумом, и часто
прерывал  мою речь дополнительными вопросами и нравоучительными замечаниями,
которые, если и не обличали в нем человека сведущего в военном искусстве, то
по крайней мере обнаруживали сметливость и природный ум. Между тем собрались
и прочие приглашенные. Между ими, кроме  самого генерала, не было  ни одного
военного человека. Когда все уселись и  всем разнесли по  чашке чаю, генерал
изложил весьма ясно и пространно, в чем состояло дело:  "Теперь, господа", -
продолжал он,  -  "надлежит решить,  как нам действовать противу мятежников:
наступательно, или оборонительно? Каждый из оных способов  имеет свою выгоду
и невыгоду. Действие наступательное представляет более  надежды на скорейшее
истребление неприятеля; действие оборонительное более  верно и  безопасно...
Итак начнем собирать голоса по законному порядку, то есть, начиная с младших
по  чину. Г.  прапорщик!" -  продолжал он,  обращаясь  ко  мне. -  "Извольте
объяснить нам ваше мнение".
     Я встал и, в коротких словах описав сперва Пугачева и шайку его, сказал
утвердительно, что  самозванцу способа не было  устоять  противу правильного
оружия.
     Мнение  мое было  принято чиновниками  с явною  неблагосклонностию. Они
видели в нем опрометчивость и дерзость  молодого человека. Поднялся ропот, и
я  услышал  явственно  слово:  молокосос,  произнесенное кем-то  вполголоса.
Генерал обратился ко мне и сказал с улыбкою: "Г. прапорщик! Первые голоса на
военных советах подаются обыкновенно  в пользу движений  наступательных; это
законный порядок. Теперь станем продолжать собирание голосов. Г.  коллежский
советник! скажите нам ваше мнение!"
     Старичок  в  глазетовом  кафтане  поспешно  допил  третью  свою  чашку,
значительно  разбавленную  ромом,  и   отвечал  генералу:  "Я   думаю,  ваше
превосходительство,  что   не  должно  действовать  ни   наступательно,   ни
оборонительно".
     "Как же  так,  господин  коллежский советник?"  -  возразил  изумленный
генерал.    -   "Других   способов   тактика   не   представляет:   движение
оборонительное, или наступательное..."
     - Ваше превосходительство, двигайтесь подкупательно.
     "Y-xe-xe!  мнение ваше  весьма  благоразумно.  Движения  подкупательные
тактикою допускаются, и мы воспользуемся  вашим советом. Можно будет обещать
за голову бездельника...  рублей  семьдесят  или  даже сто...  из  секретной
суммы..."
     - И тогда, - прервал таможенный директор, - будь я киргизской  баран, а
не  коллежский  советник, если  эти  воры  не  выдадут  нам своего  атамана,
скованного по рукам и по ногам.
     "Мы  еще об  этом подумаем и  потолкуем" - отвечал генерал.  - "Однако,
надлежит  во  всяком  случае  предпринять  и  военные меры. Господа, подайте
голоса ваши по законному порядку".
     Все  мнения  оказались  противными  моему.  Все  чиновники  говорили  о
ненадежности  войск,  о неверности  удачи, об осторожности, и тому подобном.
Все полагали, что благоразумнее оставаться под прикрытием  пушек, за крепкой
каменной стеною, нежели на открытом поле испытывать  счастие оружия. Наконец
генерал, выслушав все мнения, вытрехнул пепел из трубки и произнес следующую
речь:
     "Государи мои! должен я вам объявить, что с моей стороны я совершенно с
мнением  господина прапорщика  согласен:  ибо  мнение  сие основано  на всех
правилах  здравой  тактики,  которая  всегда почти  наступательные  движения
оборонительным предпочитает".
     Тут  он  остановился,  и  стал  набивать  свою  трубку.  Самолюбие  мое
торжествовало.  Я  гордо  посмотрел  на  чиновников,  которые  между   собою
перешептывались с видом неудовольствия и беспокойства.
     "Но,  государи  мои",  -  продолжал  он, выпустив,  вместе  с  глубоким
вздохом,  густую струю табачного  дыму  - "я  не  смею взять  на  себя столь
великую  ответственность,  когда  дело  идет  о  безопасности вверенных  мне
провинций ее императорским величеством,  всемилостивейшей  моею государыней.
Итак  я  соглашаюсь  с  большинством  голосов,  которое  решило,  что  всего
благоразумнее  и   безопаснее  внутри  города  ожидать  осады,  а  нападения
неприятеля  силой  артиллерии  и  (буде  окажется  возможным)  вылазками   -
отражать".
     Чиновники в свою очередь насмешливо поглядели на меня. Совет разошелся.
Я  не  мог не  сожалеть  о  слабости  почтенного  воина, который,  наперекор
собственному  убеждению,   решался  следовать  мнениям  людей  несведущих  и
неопытных.
     Спустя  несколько дней после сего знаменитого  совета, узнали  мы,  что
Пугачев,  верный своему обещанию, приближился к Оренбургу. Я  увидел  войско
мятежников с высоты городской стены. Мне показалось, что число их  вдесятеро
увеличилось со времени  последнего  приступа, коему был я свидетель. При них
была  и артиллерия, взятая  Пугачевым в малых крепостях, им  уже покоренных.
Вспомня  решение  совета, я  предвидел долговременное  заключение  в  стенах
оренбургских, и чуть не плакал от досады.
     Не стану  описывать оренбургскую осаду, которая принадлежит истории,  а
не  семейственным запискам.  Скажу вкратце, что  сия осада по неосторожности
местного начальства  была гибельна для жителей, которые  претерпели  голод и
всевозможные  бедствия.  Легко можно себе  вообразить, что жизнь в Оренбурге
была самая несносная. Все с унынием ожидали решения своей  участи; все охали
от дороговизны, которая  в самом деле была ужасна.  Жители привыкли к ядрам,
залетавшим  на их  дворы;  даже  приступы  Пугачева уж  не привлекали общего
любопытства.  Я умирал со скуки. Время шло.  Писем из Белогорской крепости я
не получал. Все дороги были отрезаны. Разлука с Марьей Ивановной становилась
мне  нестерпима.  Неизвестность  о  ее   судьбе  меня  мучила.  Единственное
развлечение мое состояло в наездничестве. По милости Пугачева, я имел добрую
лошадь, с которой делился скудной пищею и на которой ежедневно выезжал  я за
город  перестреливаться  с  пугачевскими наездниками.  В  этих  перестрелках
перевес был обыкновенно на  стороне  злодеев, сытых, пьяных  и  доброконных.
Тощая городовая конница не могла их одолеть. Иногда выходила  в поле  и наша
голодная  пехота;  но  глубина  снега мешала  ей действовать  удачно противу
рассеянных наездников. Артиллерия  тщетно  гремела с высоты  вала, а в  поле
вязла и  не двигалась  по причине изнурения  лошадей. Таков был образ  наших
военных действий!  И вот что оренбургские чиновники называли осторожностию и
благоразумием!
     Однажды, когда удалось  нам как-то рассеять  и прогнать довольно густую
толпу, наехал я на  казака, отставшего от своих товарищей; я готов  был  уже
ударить  его своею  турецкою саблею, как вдруг  он  снял шапку  и  закричал:
"Здравствуйте, Петр Андреич! Как вас бог милует?"
     Я взглянул  и  узнал нашего урядника. Я  несказанно ему  обрадовался. -
Здравствуй, Максимыч, - сказал я ему. - Давно ли из Белогорской?
     "Недавно, батюшка Петр. Андреич; только вчера воротился. У меня  есть к
вам письмецо".
     - Где ж оно? - вскричал я, весь так и вспыхнув.
     "Со  мною" - отвечал Максимыч,  положив  руку  за пазуху. - "Я обещался
Палаше уж как-нибудь да вам доставить". Тут он подал мне сложенную бумажку и
тотчас ускакал. Я развернул ее и с трепетом прочел следующие строки:
     "Богу угодно было лишить меня  вдруг отца и матери: не имею на земле ни
родни,  ни покровителей.  Прибегаю к  вам, зная, что  вы  всегда  желали мне
добра, и что вы  всякому человеку готовы помочь.  Молю бога, чтоб это письмо
как-нибудь  до вас дошло! Максимыч обещал вам  его доставить. Палаша слышала
так  же от Максимыча, что вас он  часто издали видит на  вылазках, и что  вы
совсем себя не бережете и не думаете о тех, которые за  вас  со слезами бога
молят.  Я долго была больна; а когда выздоровела, Алексей  Иванович, который
командует у нас на месте покойного батюшки,  принудил  отца Герасима  выдать
меня ему, застращав Пугачевым. Я  живу  в  нашем доме под караулом.  Алексей
Иванович принуждает меня выдти  за  него  замуж.  Он  говорит,  что спас мне
жизнь, потому что прикрыл обман Акулины Памфиловны, которая сказала злодеям,
будто бы  я ее племянница. А мне  легче было бы  умереть,  нежели  сделаться
женою  такого человека, каков Алексей  Иванович. Он  обходится со мною очень
жестоко и грозится,  коли  не  одумаюсь  и не соглашусь, то привезет  меня в
лагерь  к  злодею, и с  вами-де то  же  будет, что  с Лизаветой Харловой.  Я
просила Алексея  Ивановича  дать мне  подумать. Он согласился ждать еще  три
дня; а коли через три дня за него не  выду, так уж  никакой пощады не будет.
Батюшка  Петр  Андреич!  вы  один  у  меня  покровитель; заступитесь за меня
бедную. Упросите генерала и всех командиров прислать к нам поскорее сикурсу,
да приезжайте сами, если можете. Остаюсь вам покорная бедная сирота
     Марья Миронова".

     Прочитав это письмо, я  чуть  с ума не сошел. Я  пустился в город,  без
милосердия пришпоривая бедного  моего коня.  Дорогою  придумывал  я  и  то и
другое для избавления бедной девушки и  ничего  не мог выдумать. Прискакав в
город, я отправился прямо к генералу и опрометью к нему вбежал.
     Генерал ходил взад и  вперед  по комнате,  куря  свою пенковую  трубку.
Увидя  меня,  он  остановился. Вероятно, вид мой  поразил его  он  заботливо
осведомился о причине моего поспешного прихода. - Ваше превосходительство, -
сказал я ему, - прибегаю  к вам, как к отцу родному; ради бога,  не откажите
мне в моей просьбе: дело идет о счастии всей моей жизни.
     "Что такое, батюшка?" - спросил  изумленный  старик. -  "Что я могу для
тебя сделать? Говори".
     - Ваше  превосходительство, прикажите взять мне роту солдат и пол-сотни
казаков и пустите меня очистить Белогорскую крепость.
     Генерал глядел на меня пристально, полагая, вероятно, что я с ума сошел
(в чем почти и не ошибался).
     "Как это? Очистить Белогорскую крепость?" - сказал он наконец.
     - Ручаюсь вам за успех, - отвечал я с жаром. - Только отпустите меня.
     "Нет, молодой человек", -  сказал он качая головою - "На  таком великом
расстоянии неприятелю  легко  будет  отрезать  вас от комуникации с  главным
стратегическим пунктом и  получить над вами  совершенную победу. Пресеченная
комуникация..."
     Я испугался, увидя его завлеченного в военные рассуждения, и спешил его
прервать. - Дочь капитана  Миронова, - сказал я ему, - пишет  ко мне письмо:
она просит помощи; Швабрин принуждает ее выдти за него замуж.
     "Неужто?  О, этот Швабрин превеликий Schelm, и если попадется ко мне  в
руки,  то я велю его  судить в  24  часа,  и мы расстреляем его  на парапете
крепости! Но покаместь надобно взять терпение....
     - Взять терпение! - вскричал  я вне себя. -  А он между тем женится  на
Марье Ивановне!..
     "О!" - возразил генерал. - "Это еще не  беда: лучше ей  быть  покаместь
женою  Швабрина:  он  теперь  может  оказать  ей   протекцию;  а  когда  его
расстреляем, тогда,  бог даст, сыщутся ей и  женишки. Миленькие  вдовушки  в
девках  не сидят; то есть, хотел я сказать,  что вдовушка скорее найдет себе
мужа, нежели девица".
     - Скорее  соглашусь умереть, - сказал  я в бешенстве, - нежели уступить
ее Швабрину!
     "Ба,  ба,  ба, ба!"  - сказал старик. -  "Теперь понимаю:  ты, видно, в
Марью  Ивановну влюблен. О,  дело другое! Бедный малый! Но всЈ же я никак не
могу дать тебе  роту солдат  и пол-сотни  казаков. Эта  экспедиция  была  бы
неблагоразумна; я не могу взять ее на свою ответственность".
     Я потупил  голову;  отчаяние мною овладело.  Вдруг  мысль  мелькнула  в
голове моей:(1) в чем оная состояла, читатель увидит из следующей главы, как
говорят старинные романисты.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15