Литературная радуга

ГЛАВА XIII. АРЕСТ.

Не гневайтесь, сударь: по долгу моему
     Я должен сей же час отправить вас в тюрьму.
     - Извольте, я готов; но я в такой надежде,
     Что дело объяснить дозволите мне прежде.
     Княжнин.
     Соединенный  так нечаянно  с милой девушкою, о которой еще утром я  так
мучительно беспокоился, я не верил самому себе и воображал,  что всЈ со мною
случившееся было пустое  сновидение. Марья Ивановна глядела  с задумчивостию
то на меня, то на дорогу, и, казалось, не успела еще опомниться  и придти  в
себя.  Мы  молчали. Сердца наши  слишком были утомлены. Неприметным  образом
часа через два очутились мы  в ближней крепости, также подвластной Пугачеву.
Здесь  мы  переменили  лошадей.  По  скорости,  с  каковой  их запрягали, по
торопливой   услужливости  брадатого   казака,  поставленного  Пугачевым   в
коменданты,  я  увидел, что, благодаря  болтливости  ямщика, нас привезшего,
меня принимали как придворного временщика.
     Мы отправились далее. Стало смеркаться. Мы приближились к городку, где,
по  словам  бородатого  коменданта,  находился  сильный  отряд,   идущий  на
соединение к  самозванцу. Мы  были  остановлены караульными. На вопрос:  кто
едет? ямщик отвечал громогласно: "Государев  кум со  своею хозяюшкою". Вдруг
толпа гусаров окружила  нас  с ужасною бранью. "Выходи, бесов кум!" - сказал
мне усастый вахмистр. - "Вот ужо тебе будет баня, и с твоею хозяюшкою!"
     Я вышел из  кибитки и требовал, чтоб отвели меня к их начальнику. Увидя
офицера, солдаты прекратили брань. Вахмистр повел меня к маиору. Савельич от
меня  не отставал, поговаривая про себя: "Вот тебе и государев кум! Из  огня
да в полымя... Господи владыко! чем это всЈ кончится?" Кибитка шагом поехала
за нами.
     Через пять минут мы пришли к домику, ярко освещенному. Вахмистр оставил
меня при  карауле и пошел  обо мне доложить. Он тотчас же воротился, объявив
мне, что его высокоблагородию некогда меня принять,  а что он велел  отвести
меня в острог, а хозяюшку к себе привести.
     - Что это значит?- закричал я в бешенстве.- Да разве он с ума сошел?
     "Не  могу знать, ваше  благородие",  - отвечал  вахмистр. - "Только его
высокоблагородие приказал ваше благородие отвести в острог, а ее  благородие
приказано привести к его высокоблагородию, ваше благородие!"
     Я бросился на крыльцо. Караульные не думали меня удерживать, и  я прямо
вбежал в комнату, где человек шесть гусарских офицеров играли  в банк. Маиор
метал. Каково было мое  изумление, когда, взглянув на  него,  узнал я  Ивана
Ивановича Зурина, некогда обыгравшего меня в Симбирском трактире!
     - Возможно ли? - вскричал я. - Иван Иваныч! ты ли?
     "Ба, ба, ба, Петр Андреич! Какими судьбами?  Откуда  ты? Здорово, брат.
Не хочешь ли поставить карточку?"
     - Благодарен. Прикажи-ка лучше отвести мне квартиру. "
     "Какую тебе квартиру? Оставайся у меня".
     - Не могу: я не один.
     "Ну, подавай сюда и товарища".
     - Я не с товарищем; я... с дамою.
     "С дамою!  Где же  ты  ее подцепил? Эге, брат!" (При  сих  словах Зурин
засвистел так выразительно, что все захохотали, а я совершенно смутился.)
     "Ну" - продолжал Зурин:  - "так и быть. Будет тебе квартира. А  жаль...
Мы бы  попировали по-старинному...  Гей!  малой!  Да  что ж  сюда  не  ведут
кумушку-то  Пугачева? или она упрямится? Сказать  ей,  чтоб  она не боялась:
барин-де прекрасный; ничем не обидит, да хорошенько ее в шею".
     - Что  ты  это? - сказал я Зурину.  - Какая кумушка  Пугачева? Это дочь
покойного  капитана Миронова.  Я  вывез  ее из  плена и  теперь провожаю  до
деревни батюшкиной, где и оставлю ее.
     "Как! Так  это  о тебе  мне  сейчас докладывали?  Помилуй!  что  ж  это
значит?"
     -  После  всЈ расскажу. А теперь,  ради  бога, успокой  бедную девушку,
которую гусары твои перепугали.
     Зурин  тотчас  распорядился. Он  сам  вышел  на  улицу извиняться перед
Марьей Ивановной  в невольном недоразумении, и приказал вахмистру отвести ей
лучшую квартиру в городе. Я остался ночевать у него.
     Мы отужинали, и когда остались вдвоем, я рассказал ему свои похождения.
Зурин  слушал меня с большим вниманием. Когда я кончил, он покачал головою и
сказал:  "Все  это,  брат,  хорошо;  одно не хорошо; зачем  тебя  черт несет
жениться? Я, честный офицер,  не захочу тебя  обманывать:  поверь же ты мне,
что  женитьба  блажь.  Ну,  куда  тебе  возиться  с женою  да  няньчиться  с
ребятишками? Эй, плюнь.  Послушайся меня: развяжись ты с капитанскою дочкой.
Дорога в Симбирск  мною  очищена  и безопасна.  Отправь ее завтра  ж одну  к
родителям твоим;  а сам оставайся у меня в отряде.  В Оренбург  возвращаться
тебе не за  чем. Попадешься опять в руки бунтовщикам, так вряд ли от них еще
раз отделаешься. Таким образом любовная дурь пройдет сама собою, и всЈ будет
ладно".
     Хотя  я  не  совсем был с ним согласен,  однако ж чувствовал,  что долг
чести требовал моего присутствия в войске императрицы. Я решился последовать
совету Зурина: отправить Марью Ивановну в деревню и остаться в его отряде.
     Савельич  явился меня раздевать; я объявил ему, чтоб  на другой же день
готов он был ехать в дорогу  с Марьей Ивановной.  Он было  заупрямился. "Что
ты, сударь? Как же я тебя-то покину? Кто за тобою будет ходить?  Что  скажут
родители твои?"
     Зная  упрямство  дядьки  моего,  я  вознамерился  убедить его  лаской и
искренностию.  -  Друг ты мой, Архип Савельич! - сказал я ему. - Не  откажи,
будь  мне благодетелем;  в прислуге  здесь я нуждаться не стану,  а  не буду
спокоен, если Марья Ивановна поедет в дорогу без тебя. Служа ей,  служишь ты
и мне,  потому что  я  твердо  решился,  как скоро обстоятельства  дозволят,
жениться на ней.
     Тут   Савельич   сплеснул  руками  с  видом   изумления   неописанного.
"Жениться!" - повторил он. - "Дитя  хочет жениться!  А что скажет батюшка, а
матушка-то, что подумает?"
     -  Согласятся,  верно  согласятся, -  отвечал  я, - когда  узнают Марью
Ивановну. Я надеюсь и на тебя. Батюшка и матушка тебе верят:  ты  будешь  за
нас ходатаем, не так ли?
     Старик был тронут. "Ох,  батюшка ты мой Петр Андреич!"  - отвечал он. -
"Хоть  раненько  задумал ты жениться,  да  зато Марья Ивановна  такая добрая
барышня, что грех и пропустить оказию. Ин быть по-твоему! Провожу ее, ангела
божия, и рабски буду  доносить твоим родителям, что такой невесте не надобно
и приданого".
     Я  благодарил  Савельича  и  лег  спать  в  одной  комнате  с  Зуриным.
Разгоряченный   и  взволнованный,  я  разболтался.  Зурин  сначала  со  мною
разговаривал  охотно;  но  мало-по-малу слова его  стали  реже и бессвязнее;
наконец, вместо  ответа на какой-то  запрос, он  захрапел и  присвистнул.  Я
замолчал и вскоре последовал его примеру.
     На  другой день утром  пришел  я к Марье  Ивановне. Я  сообщил ей  свои
предположения. Она признала  их благоразумие и тотчас  со мною  согласилась.
Отряд  Зурина должен  был  выступить из  города  в тот же день. Нечего  было
медлить. Я тут же расстался с  Марьей Ивановной, поручив ее Савельичу  и дав
ей  письмо  к  моим  родителям. Марья  Ивановна заплакала.  "Прощайте,  Петр
Андреич!" - сказала она тихим голосом. - "Придется ли нам увидаться или нет,
бог  один это знает; но век не забуду вас; до могилы  ты один  останешься  в
моем сердце". Я ничего не мог отвечать. Люди  нас, окружали. Я  не хотел при
них  предаваться чувствам,  которые  меня волновали. Наконец  она  уехала. Я
возвратился к Зурину, грустен и молчалив. Он хотел меня развеселить; я думал
себя рассеять: мы провели день шумно и буйно, и вечером выступили в поход.
     Это  было в конце  февраля. Зима,  затруднявшая  военные  распоряжения,
проходила, и наши генералы готовились к дружному содействию. Пугачев всЈ еще
стоял  под  Оренбургом.  Между  тем около его отряды соединялись и  со  всех
сторон приближались к  злодейскому гнезду. Бунтующие деревни, при виде наших
войск, приходили в повиновение; шайки разбойников везде бежали от нас, и всЈ
предвещало скорое и благополучное окончание.
     Вскоре князь Голицын, под крепостию Татищевой, разбил Пугачева, рассеял
его  толпы,  освободил  Оренбург,  и,  казалось,  нанес  бунту  последний  и
решительный  удар. Зурин  был в  то  время  отряжен противу  шайки  мятежных
башкирцев, которые рассеялись прежде нежели мы их увидали. Весна осадила нас
в  татарской  деревушке.  Речки  разлились, и дороги  стали непроходимы.  Мы
утешались в нашем бездействии мыслию о скором прекращении скучной и мелочной
войны с разбойниками и дикарями.
     Но Пугачев не был пойман. Он явился  на Сибирских  заводах, собрал  там
новые  шайки  и  опять  начал  злодействовать.  Слух  о  его  успехах  снова
распространился. Мы узнали о  разорении Сибирских крепостей. Вскоре  весть о
взятии Казани и о походе самозванца на Москву встревожила начальников войск,
беспечно дремавших  в  надежде  на бессилие  презренного  бунтовщика.  Зурин
получил повеление переправиться через Волгу.(9)
     Не стану описывать нашего похода и окончания войны. Скажу коротко,  что
бедствие  доходило  до  крайности.  Мы  проходили  через селения  разоренные
бунтовщиками и поневоле отбирали у бедных жителей то, что успели они спасти.
Правление  было  повсюду  прекращено:  помещики укрывались  по  лесам. Шайки
разбойников злодействовали повсюду; начальники отдельных отрядов самовластно
наказывали  и  миловали;  состояние всего  обширного края, где свирепствовал
пожар,  было  ужасно... Не приведи бог видеть русский  бунт, бессмысленный и
беспощадный!
     Пугачев  бежал,  преследуемый  Иваном  Ивановичем  Михельсоном.  Вскоре
узнали мы о  совершенном его разбитии.  Наконец  Зурин  получил  известие  о
поимке  самозванца,  а  вместе  с  тем и повеление остановиться. Война  была
кончена.  Наконец  мне можно  было ехать к моим родителям!  Мысль их обнять,
увидеть Марью Ивановну,  от которой не имел я  никакого известия, одушевляла
меня  восторгом. Я  прыгал  как  ребенок.  Зурин смеялся и говорил,  пожимая
плечами: "Нет, тебе не сдобровать! Женишься - ни за что пропадешь!"
     Но между тем странное  чувство отравляло  мою радость: мысль  о злодее,
обрызганном  кровию  стольких  невинных  жертв, и о  казни,  его  ожидающей,
тревожила меня  поневоле:  Емеля, Емеля! - думал  я с  досадою;  -  зачем не
наткнулся ты на штык, или не подвернулся под картечь? Лучше ничего не мог бы
ты придумать. Что прикажете делать?  Мысль  о нем  неразлучна была во  мне с
мыслию  о  пощаде, данной мне  им в одну  из ужасных  минут его жизни, и  об
избавлении моей невесты из рук гнусного Швабрина.
     Зурин дал мне отпуск. Через несколько дней должен я был опять очутиться
посреди  моего  семейства,  увидеть  опять  мою   Марью  Ивановну...   Вдруг
неожиданная гроза меня поразила. В день, назначенный для выезда,  в самую ту
минуту, когда  готовился  я пуститься в дорогу, Зурин  вошел ко мне в  избу,
держа в руках бумагу, с видом чрезвычайно озабоченным. Что-то кольнуло  меня
в  сердце.  Я испугался,  сам не  зная  чего.  Он выслал  моего деньщика,  и
объявил, что имеет до меня дело. - Что такое? - спросил я с беспокойством. -
"Маленькая неприятность", - отвечал он, подавая мне бумагу. - "Прочитай, что
сейчас я  получил".  Я стал  ее  читать: это  был  секретный приказ ко  всем
отдельным  начальникам  арестовать  меня,  где  бы  ни попался, и немедленно
отправить под караулом в Казань в Следственную Комиссию, учрежденную по делу
Пугачева.
     Бумага чуть  не выпала из моих рук. "Делать нечего!" - сказал Зурин.  -
"Долг  мой   повиноваться  приказу.   Вероятно,  слух   о   твоих  дружеских
путешествиях с Пугачевым как-нибудь да дошел до правительства. Надеюсь,  что
дело  не  будет  иметь  никаких  последствий  и  что  ты  оправдаешься перед
комиссией.  Не  унывай и  отправляйся".  Совесть  моя была чиста; я  суда не
боялся;  но  мысль  отсрочить  минуту  сладкого  свидания,  может  быть,  на
несколько еще месяцев - устрашала меня. Тележка была готова.  Зурин дружески
со  мною  простился. Меня посадили  в тележку.  Со  мною сели  два  гусара с
саблями наголо, и я поехал по большой дороге.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15