Литературная радуга

ГЛАВА IV. ПОЕДИНОК.

- Ин изволь, и стань же в позитуру.
     Посмотришь, проколю как я твою фигуру!
     Княжнин.
     Прошло несколько  недель, и  жизнь моя в Белогорской крепости сделалась
для меня  не только сносною,  но даже  и приятною.  В доме  коменданта был я
принят как  родной.  Муж  и жена были  люди  самые  почтенные.  Иван Кузмич,
вышедший  в  офицеры  из  солдатских  детей, был  человек  необразованный  и
простой, но самый честный и добрый. Жена его им управляла, что согласовалось
с его беспечностию. Василиса Егоровна и на дела службы смотрела, как на свои
хозяйские, и  управляла  крепостию  так  точно, как  и  своим домком.  Марья
Ивановна  скоро перестала со мною дичиться. Мы познакомились. Я  в ней нашел
благоразумную, и чувствительную  девушку. Незаметным образом я  привязался к
доброму семейству, даже  к Ивану Игнатьичу, кривому гарнизонному поручику, о
котором  Швабрин выдумал,  будто  бы  он  был  в  непозволительной  связи  с
Василисой Егоровной, что не имело и тени правдоподобия:  но Швабрин о том не
беспокоился.
     Я был произведен в офицеры. Служба  меня  не отягощала. В богоспасаемой
крепости   не  было  ни  смотров,  ни  учений,  ни  караулов.  Комендант  по
собственной охоте учил иногда своих  солдат;  но еще не мог добиться,  чтобы
все  они знали, которая сторона правая, которая  левая, хотя многие  из них,
дабы  в  том не ошибиться,  перед  каждым  оборотом клали на  себя  знамение
креста. У Швабрина  было несколько французских книг. Я стал читать, и во мне
пробудилась охота к литературе. По утрам я читал, упражнялся  в переводах, а
иногда  и  в  сочинении  стихов.  Обедал  почти  всегда  у  коменданта,  где
обыкновенно  проводил  остаток  дня, и  куда  вечерком  иногда  являлся отец
Герасим с женою Акулиной Памфиловной, первою вестовщицею во всем околодке. С
А. И. Швабриным, разумеется,  виделся я  каждый день; но час от  часу беседа
его становилась  для меня менее приятною. Всегдашние шутки его насчет  семьи
коменданта  мне  очень  не  нравились,  особенно колкие  замечания  о  Марье
Ивановне. Другого общества в крепости не было, но я другого и не желал.
     Несмотря   на   предсказания,  башкирцы   не  возмущались.  Спокойствие
царствовало вокруг нашей крепости. Но мир был прерван незапным междуусобием.
     Я уже сказывал, что я занимался литературою. Опыты  мои, для тогдашнего
времени, были изрядны, и Александр Петрович Сумароков, несколько  лет после,
очень их  похвалял. Однажды  удалось мне  написать  песенку, которой  был  я
доволен. Известно, что сочинители иногда, под видом требования советов, ищут
благосклонного  слушателя.  Итак,  переписав  мою  песенку,  я  понес  ее  к
Швабрину,   который  один  во  всей  крепости   мог   оценить   произведения
стихотворца. После маленького предисловия, вынул я из кармана свою тетрадку,
и прочел ему следующие стишки:
     Мысль любовну истребляя,
     Тщусь прекрасную забыть,
     И ах, Машу избегая,
     Мышлю вольность получить!
     Но глаза, что мя пленили,
     Всеминутно предо мной;
     Они дух во мне смутили,
     Сокрушили мой покой.
     Ты, узнав мои напасти,
     Сжалься, Маша, надо мной;
     Зря меня в сей лютой части,
     И что я пленен тобой.
     - Как  ты это находишь?- спросил я  Швабрина, ожидая похвалы, как дани,
мне  непременно  следуемой. Но к великой  моей досаде,  Швабрин, обыкновенно
снисходительный, решительно объявил, что песня моя нехороша.
     - Почему так? - спросил я его, скрывая свою досаду.
     "Потому" - отвечал  он,  - "что такие  стихи  достойны  учителя  моего,
Василья  Кирилыча  Тредьяковского,  и  очень  напоминают  мне  его  любовные
куплетцы"
     Тут он  взял от меня тетрадку и начал немилосердо разбирать каждый стих
и  каждое слово, издеваясь  надо мной  самым колким образом. Я  не вытерпел,
вырвал из рук его мою тетрадку и сказал, что уж  отроду не покажу  ему своих
сочинений. Швабрин посмеялся и над этой угрозою. - "Посмотрим" - сказал он -
"сдержишь ли ты свое слово: стихотворцам нужен слушатель, как Ивану  Кузмичу
графинчик  водки перед обедом. А  кто эта Маша, перед которой изъясняешься в
нежной страсти и в любовной напасти? Уж не Марья ль Ивановна?
     - Не твое дело, - отвечал  я нахмурясь,  - кто бы ни  была эта Маша. Не
требую ни твоего мнения, ни твоих догадок.
     "Ого!  Самолюбивый  стихотворец  и   скромный  любовник!"  -  продолжал
Швабрин, час от часу более раздражая меня; - "но послушай дружеского совета:
коли ты хочешь успеть, то советую действовать не песенками".
     - Что это, сударь, значит? Изволь объясниться.
     "С  охотою. Это значит, что ежели  хочешь, чтоб Маша Миронова  ходила к
тебе в сумерки, то вместо нежных стишков подари ей пару серег".
     Кровь моя закипела. - А почему ты об ней такого мнения? - спросил  я, с
трудом удерживая свое негодование.
     "А потому",  - отвечал он с адской усмешкою,  -  "что знаю  по опыту ее
нрав и обычай".
     -  Ты  лжешь, мерзавец!  -  вскричал  я в  бешенстве, - ты  лжешь самым
бесстыдным образом.
     Швабрин  переменился в  лице. "Это  тебе  так не  пройдет"-  сказал он,
стиснув мне руку. - "Вы мне дадите сатисфакцию".
     -  Изволь; когда хочешь! -  отвечал я,  обрадовавшись. В  эту  минуту я
готов был растерзать его.
     Я тотчас отправился к Ивану Игнатьичу, и застал его с иголкою в  руках:
по препоручению  комендантши,  он нанизывал грибы для  сушенья  на зиму. "А,
Петр Андреич!"  - сказал он увидя меня; - "добро пожаловать! Как это вас бог
принес? по какому делу,  смею спросить?" Я в  коротких словах  объяснил ему,
что  я  поссорился с Алексеем Иванычем, а его,  Ивана Игнатьича, прошу  быть
моим секундантом. Иван Игнатьич выслушал меня со вниманием, вытараща на меня
свой  единственный  глаз. "Вы изволите говорить"  - сказал  он  мне, -  "что
хотите Алексея Иваныча  заколоть и  желаете, чтоб я при том  был свидетелем?
Так ли? смею спросить".
     - Точно так.
     "Помилуйте,  Петр  Андреич! Что это вы затеяли! Вы  с Алексеем Иванычем
побранились? Велика беда! Брань на вороту  не виснет. Он  вас побранил, а вы
его  выругайте;  он  вас  в рыло,  а  вы его в ухо, в  другое, в третье  - и
разойдитесь;  а мы вас  уж  помирим. А то:  доброе  ли  дело заколоть своего
ближнего, смею спросить? И добро б уж закололи вы его: бог с ним, с Алексеем
Иванычем; я и сам до него не  охотник. Ну, а если он  вас просверлит? На что
это будет похоже? Кто будет в дураках, смею спросить?"
     Рассуждения благоразумного поручика  не поколебали меня. Я  остался при
своем намерении. "Как вам  угодно" - сказал Иван Игнатьич: -  "делайте,  как
разумеете. Да зачем же мне тут быть свидетелем? К какой стати? Люди дерутся,
что за  невидальщина, смею спросить? Слава  богу, ходил  я  под  шведа и под
турку: всего насмотрелся".
     Я кое-как стал изъяснять ему  должность  секунданта, но  Иван  Игнатьич
никак  не  мог меня  понять.  "Воля ваша"  - сказал  он.  -  "Коли уж  мне и
вмешаться  в это дело, так разве пойти  к  Ивану Кузмичу да донести  ему  по
долгу  службы,  что  в фортеции  умышляется злодействие  противное казенному
интересу:  не благоугодно ли  будет господину коменданту  принять надлежащие
меры..."
     Я  испугался  и  стал  просить  Ивана  Игнатьича  ничего  не  сказывать
коменданту; насилу его  уговорил;  он  дал мне слово,  и я решился  от  него
отступиться.
     Вечер провел  я,  по  обыкновению  своему,  у  коменданта.  Я  старался
казаться  веселым  и  равнодушным,  дабы  не  подать  никакого подозрения  и
избегнуть  докучных  вопросов;  но признаюсь,  я не  имел того хладнокровия,
которым  хвалятся почти  всегда те,  которые находились  в моем положении. В
этот  вечер  я  расположен был  к  нежности  и  к  умилению. Марья  Ивановна
нравилась  мне  более  обыкновенного. Мысль,  что,  может  быть,  вижу ее  в
последний  раз,  придавала  ей  в моих  глазах  что-то трогательное. Швабрин
явился  тут же.  Я отвел его в сторону  и  уведомил его о своем разговоре  с
Иваном Игнатьичем. "Зачем нам секунданты"  - сказал он мне сухо: -  "без них
обойдемся".  Мы  условились  драться  за  скирдами,  что   находились  подле
крепости,  и   явиться   туда  на  другой  день  в  седьмом  часу  утра.  Мы
разговаривали,  повидимому,  так дружелюбно,  что Иван  Игнатьич от  радости
проболтался. "Давно бы так" - сказал он мне  с довольным видом; - "худой мир
лучше доброй ссоры, а и нечестен, так здоров".
     "Что, что, Иван Игнатьич?" - сказала комендантша, которая в углу гадала
в карты: - "я не вслушалась".
     Иван Игнатьич,  заметив во  мне  знаки  неудовольствия  и  вспомня свое
обещание,  смутился  и  не  знал,  что отвечать.  Швабрин подоспел к нему на
помощь.
     "Иван Игнатьич" - сказал он - "одобряет нашу мировую".
     - А с кем это, мой батюшка, ты ссорился? "
     "Мы было поспорили довольно крупно с Петром Андреичем".
     - За что так?
     "За сущую безделицу: за песенку, Василиса Егоровна".
     - Нашли за что ссориться! за песенку!... да как же это случилось?
     "Да вот как:  Петр Андреич сочинил недавно песню и сегодня запел ее при
мне, а я затянул мою, любимую:
     Капитанская дочь,
     Не ходи гулять в полночь.
     Вышла  разладица. Петр Андреич было  и  рассердился; но потом рассудил,
что всяк волен петь, что кому угодно. Тем и дело кончилось".
     Бесстыдство Швабрина чуть  меня  не взбесило; но никто, кроме меня,  не
понял  грубых  его  обиняков; по  крайней  мере,  никто  не  обратил на  них
внимания. От песенок разговор обратился к стихотворцам, и комендант заметил,
что все они  люди беспутные  и  горькие  пьяницы, и дружески  советовал  мне
оставить стихотворство, как  дело  службе противное и  ни к чему доброму  не
доводящее.
     Присутствие Швабрина было мне несносно. Я скоро простился с комендантом
и с его  семейством; пришед домой, осмотрел свою шпагу, попробовал ее конец,
и лег спать, приказав Савельичу разбудить меня в седьмом часу.
     На  другой  день  в  назначенное время я стоял уже за  скирдами, ожидая
моего противника. Вскоре и он явился. "Нас могут застать" - сказал он мне; -
"надобно поспешить". Мы сняли мундиры, остались  в одних камзолах и обнажили
шпаги. В эту минуту из-за скирда вдруг появился Иван Игнатьич и человек пять
инвалидов. Он  потребовал  нас  к  коменданту.  Мы  повиновались  с досадою;
солдаты  нас  окружили,  и  мы  отправились  в  крепость   вслед  за  Иваном
Игнатьичем, который вел нас в торжестве, шагая с удивительной важностию.
     Мы вошли в комендантской дом. Иван Игнатьич отворил двери, провозгласив
торжественно "привел!" Нас встретила Василиса Егоровна. "Ах, мои батюшки! На
что это  похоже? как? что? в  нашей крепости заводить  смертоубийство!  Иван
Кузмич, сейчас  их  под  арест! Петр Андреич! Алексей Иваныч! подавайте сюда
ваши шпаги, подавайте,  подавайте. Палашка,  отнеси эти шпаги в чулан.  Петр
Андреич! Этого я  от  тебя  не ожидала. Как  тебе не совестно? Добро Алексей
Иваныч:  он за душегубство  и из гвардии выписан, он  и  в господа  бога  не
верует; а ты-то что? туда же лезешь?"
     Иван Кузмич вполне соглашался с своею супругою и приговаривал: "А слышь
ты,  Василиса  Егоровна  правду  говорит.  Поединки  формально  запрещены  в
воинском  артикуле". Между тем  Палашка взяла у нас наши шпаги и  отнесла  в
чулан.  Я  не мог не засмеяться.  Швабрин сохранил  свою важность. "При всем
моем уважении к вам" - сказал он ей хладнокровно - "не могу не заметить, что
напрасно вы изволите  беспокоиться, подвергая нас вашему  суду. Предоставьте
это  Ивану   Кузмичу:  это  его  дело".  -  Ах!  мой  батюшка!  -  возразила
комендантша; - да разве муж и жена  не един дух и  едина плоть? Иван Кузмич!
Что ты зеваешь? Сейчас рассади их по разным углам на хлеб да на воду, чтоб у
них дурь-то прошла;  да  пусть отец Герасим  наложит на них  эпитимию,  чтоб
молили у бога прощения, да каялись перед людьми.
     Иван Кузмич не знал, на что  решиться. Марья  Ивановна была чрезвычайно
бледна.  Мало-по-малу  буря утихла; комендантша успокоилась, и заставила нас
друг  друга  поцаловать.  Палашка  принесла  нам  наши  шпаги.  Мы вышли  от
коменданта повидимому  примиренные. Иван Игнатьич нас сопровождал. - Как вам
не  стыдно было - сказал я ему сердито  - доносить  на  нас коменданту после
того, как дали мне  слово  того не делать? - "Как бог  свят, я Ивану Кузмичу
того не говорил" - отвечал он;- "Василиса Егоровна выведала всЈ от меня. Она
всем и распорядилась без ведома коменданта. Впрочем, слава богу, что всЈ так
кончилось". С этим словом он повернул домой, а Швабрин и я остались наедине.
- Наше дело этим кончиться не  может  - сказал я ему.  "Конечно",  - отвечал
Швабрин;  - "вы  своею кровью будете отвечать  мне  за вашу дерзость;  но за
нами,  вероятно, станут  присматривать.  Несколько  дней  нам  должно  будет
притворяться. До свидания!" - И мы расстались, как ни в чем не бывали.
     Возвратясь  к  коменданту,  я  по  обыкновению  своему подсел  к  Марье
Ивановне.  Ивана  Кузмича  не  было  дома;  Василиса  Егоровна  занята  была
хозяйством.  Мы  разговаривали   вполголоса.  Марья  Ивановна  с   нежностию
выговаривала мне за  беспокойство, причиненное всем моею ссорою с Швабриным.
"Я  так  и  обмерла" - сказала она, - "когда  сказали  нам,  что вы намерены
биться на шпагах. Как мужчины странны! За одно слово, о котором через неделю
верно б  они позабыли, они готовы резаться и жертвовать не только жизнию, но
и совестию и благополучием тех, которые... Но я уверена, что  не вы зачинщик
ссоры. Верно виноват Алексей Иваныч".
     - А почему же вы так думаете, Марья Ивановна? "
     "Да так... он такой насмешник! Я не люблю Алексея Иваныча. Он очень мне
противен; а странно: ни за  что  б я не  хотела, чтоб и  я  ему  так  же  не
нравилась. Это меня беспокоило бы страх".
     - А как вы думаете, Марья Ивановна? Нравитесь ли вы ему или нет?
     Марья Ивановна заикнулась и  покраснела. "Мне кажется" - сказала она, -
"я думаю, что нравлюсь".
     - Почему же вам так кажется?
     "Потому что он за меня сватался".
     - Сватался! Он за вас сватался? Когда же? "
     "В прошлом году. Месяца два до вашего приезда".
     - И вы не пошли?
     "Как  изволите  видеть. Алексей Иваныч конечно человек умный, и хорошей
фамилии, и имеет состояние; но как подумаю, что надобно будет под венцом при
всех с ним поцаловаться... Ни за что! ни за какие благополучия!"
     Слова Марьи Ивановны открыли мне глаза и  объяснили мне многое. Я понял
упорное злоречие, которым Швабрин ее преследовал. Вероятно, замечал  он нашу
взаимную склонность и старался отвлечь  нас  друг от друга. Слова,  подавшие
повод к нашей ссоре, показались мне еще более гнусными, когда, вместо грубой
и непристойной насмешки, увидел я в них обдуманную клевету. Желание наказать
дерзкого злоязычника  сделалось во мне еще сильнее,  и  я с нетерпением стал
ожидать удобного случая.
     Я дожидался  не долго. На другой день, когда сидел я  за элегией и грыз
перо в ожидании рифмы, Швабрин постучался под моим окошком. Я  оставил перо,
взял шпагу и к нему вышел. "Зачем откладывать?" - сказал мне Швабрин: -  "за
нами не смотрят.  Сойдем к реке. Там никто нам не помешает". Мы отправились,
молча.  Спустясь по крутой тропинки, мы остановились у самой реки и обнажили
шпаги. Швабрин был  искуснее меня, но я сильнее  и смелее, и monsieur Бопре,
бывший некогда солдатом, дал мне несколько уроков в фехтовании, которыми я и
воспользовался. Швабрин  не  ожидал найти  во мне столь опасного противника.
Долго мы не могли сделать друг другу  никакого вреда; наконец, приметя,  что
Швабрин ослабевает, я стал с живостию на него наступать и загнал его почти в
самую реку.  Вдруг услышал я свое имя, громко произнесенное.  Я оглянулся, и
увидел Савельича, сбегающего  ко мне по нагорной тропинке....... В это самое
время меня  сильно кольнуло в грудь пониже правого плеча; я упал  и  лишился
чувств.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15