Литературная радуга

ГЛАВА VII. ПРИСТУП.

Голова моя, головушка,
     Голова послуживая!
     Послужила моя головушка
     Ровно тридцать лет и три года.
     Ах, не выслужила головушка
     Ни корысти себе, ни радости,
     Как ни слова себе доброго
     И ни рангу себе высокого;
     Только выслужила головушка
     Два высокие столбика,
     Перекладинку кленовую,
     Еще петельку шелковую.
     Народная песня
     В эту ночь я не спал и не раздевался. Я намерен был отправиться на заре
к  крепостным  воротам,  откуда Марья  Ивановна  должна была  выехать, и там
проститься  с нею  в  последний раз. Я чувствовал в  себе  великую перемену:
волнение души  моей  было  мне гораздо менее тягостно,  нежели  то уныние, в
котором еще недавно был  я  погружен. С грустию разлуки  сливались во мне  и
неясные,  но  сладостные  надежды,  и  нетерпеливое  ожидание  опасностей, и
чувства благородного честолюбия. Ночь прошла незаметно. Я хотел уже выдти из
дому, как дверь моя отворилась и ко мне явился капрал с донесением, что наши
казаки ночью выступили из крепости, взяв  насильно с собою Юлая, и что около
крепости разъезжают неведомые  люди. Мысль,  что  Марья  Ивановна  не успеет
выехать,  ужаснула меня; я  поспешно  дал капралу  несколько наставлений,  и
тотчас бросился к коменданту.
     Уж рассветало.  Я  летел по  улице,  как услышал,  что  зовут  меня.  Я
остановился. "Куда вы?" - сказал Иван Игнатьич, догоняя меня. - "Иван Кузмич
на валу, и послал меня за вами. Пугач пришел". - Уехала ли Марья Ивановна? -
спросил  я с  сердечным трепетом.- "Не  успела" - отвечал  Иван  Игнатьич: -
"дорога в Оренбург отрезана; крепость окружена. Плохо, Петр Андреич!"
     Мы  пошли  на  вал, возвышение,  образованное  природой  и  укрепленное
частоколом. Там уже толпились  все жители  крепости. Гарнизон стоял в ружье.
Пушку   туда  перетащили   накануне.   Комендант   расхаживал  перед   своим
малочисленным строем. Близость опасности  одушевляла старого воина бодростию
необыкновенной. По степи, не  в  дальнем расстоянии от крепости,  разъезжали
человек  двадцать верхами. Они, казалося, казаки, но  между ими находились и
башкирцы,  которых  легко  можно было  распознать по  их  рысьим шапкам и по
колчанам. Комендант  обошел свое  войско,  говоря  солдатам:  "Ну,  детушки,
постоим сегодня за  матушку государыню,  и докажем  всему свету, что мы люди
бравые и присяжные!" Солдаты громко изъявили  усердие.  Швабрин стоял  подле
меня и  пристально  глядел на неприятеля. Люди, разъезжающие в степи, заметя
движение  в крепости,  съехались  в  кучку и  стали  между  собою толковать.
Комендант велел Ивану  Игнатьичу навести  пушку на их толпу, и сам приставил
фитиль.  Ядро зажужжало и  пролетело  над  ними, не  сделав  никакого вреда.
Наездники, рассеясь, тотчас ускакали из виду, и степь опустела.
     Тут явилась на валу Василиса Егоровна и с нею Маша, не хотевшая отстать
от нее. - "Ну, что?" - сказала комендантша. - "Каково идет  баталья?  Где же
неприятель?" - Неприятель недалече, - отвечал  Иван Кузмич.  - Бог даст, всЈ
будет ладно. Что,  Маша,  страшно тебе? - "Нет, папенька", -  отвечала Марья
Ивановна; - "дома одной  страшнее". Тут  она взглянула  на меня  и с усилием
улыбнулась. Я  невольно  стиснул рукоять моей шпаги,  вспомня,  что накануне
получил ее из ее рук, как бы на защиту моей любезной.  Сердце  мое горело. Я
воображал  себя  ее  рыцарем.  Я  жаждал  доказать,  что   был   достоин  ее
доверенности, и с нетерпением стал ожидать решительной минуты.
     В  это  время из-за  высоты,  находившейся  в  полверсте  от  крепости,
показались новые конные  толпы,  и вскоре степь усеялась  множеством  людей,
вооруженных  копьями и сайдаками. Между ими на  белом  коне  ехал человек  в
красном  кафтане,  с обнаженной  саблею  в  руке:  это был  сам Пугачев.  Он
остановился; его окружили и,  как видно,  по его повелению, четыре  человека
отделились и во весь опор  подскакали под самую  крепость. Мы  в них  узнали
своих изменников. Один из них держал  под  шапкою лист бумаги;  у другого на
копье воткнута была голова Юлая, которую, стряхнув,  перекинул он к нам чрез
частокол.  Голова  бедного  калмыка  упала  к  ногам  коменданта.  Изменники
кричали: "Не стреляйте; выходите вон к государю. Государь здесь!"
     "Вот я  вас!" - закричал Иван Кузмич. - "Ребята! стреляй!" Солдаты наши
дали залп. Казак, державший письмо,  зашатался и свалился с  лошади;  другие
поскакали   назад.   Я   взглянул  на  Марью   Ивановну.  Пораженная   видом
окровавленной  головы Юлая,  оглушенная  залпом,  она  казалась  без памяти.
Комендант  подозвал капрала и  велел  ему взять лист из  рук убитого казака.
Капрал вышел в поле и возвратился, ведя под  устцы лошадь убитого. Он вручил
коменданту письмо.  Иван  Кузмич прочел  его  про  себя  и разорвал потом  в
клочки. Между тем  мятежники видимо приготовлялись  к действию. Вскоре  пули
начали свистать  около  наших ушей, и несколько стрел воткнулись около нас в
землю и в  частокол.  "Василиса Егоровна!"  -  сказал комендант. - "Здесь не
бабье дело; уведи Машу; видишь: девка ни жива, ни мертва".
     Василиса  Егоровна,  присмиревшая под пулями,  взглянула на  степь,  на
которой  заметно было большое  движение; потом оборотилась к мужу  и сказала
ему:  "Иван  Кузмич, в  животе  и смерти  бог волен: благослови Машу.  Маша,
подойди к отцу".
     Маша, бледная и трепещущая, подошла к Ивану Кузмичу, стала  на колени и
поклонилась  ему  в землю.  Старый комендант  перекрестил  ее  трижды; потом
поднял  и,  поцаловав,  сказал  ей  изменившимся голосом:  "Ну,  Маша,  будь
счастлива.  Молись богу: он  тебя не оставит. Коли  найдется добрый человек,
дай бог вам любовь да совет. Живите, как  жили мы с Василисой Егоровной. Ну,
прощай. Маша.  Василиса Егоровна, уведи же ее поскорей".  (Маша кинулась ему
на шею, и зарыдала.) - Поцалуемся ж  и мы, - сказала заплакав комендантша. -
"Прощай,  мой  Иван  Кузмич. Отпусти  мне, коли  в  чем  я тебе  досадила! -
"Прощай, прощай, матушка!"  -  сказал комендант,  обняв свою старуху. - "Ну,
довольно!  Ступайте,  ступайте  домой;  да  коли  успеешь,  надень  на  Машу
сарафан". Комендантша  с дочерью удалились. Я глядел во след Марьи Ивановны;
она оглянулась  и  кивнула мне головой. Тут Иван Кузмич оборотился к  нам, и
все  внимание  его устремилось  на  неприятеля. Мятежники  съезжались  около
своего  предводителя,  и вдруг  начали  слезать с  лошадей.  "Теперь  стойте
крепко" -  сказал  комендант;  - ""будет приступ..."  В  эту минуту раздался
страшный  визг  и  крики;  мятежники бегом  бежали  к  крепости. Пушка  наша
заряжена была картечью.  Комендант подпустил их на самое близкое расстояние,
и вдруг выпалил  опять. Картечь хватила  в  самую  средину  толпы. Мятежники
отхлынули  в  обе  стороны  и  попятились.  Предводитель  их   остался  один
впереди...  Он  махал саблею и,  казалось, с  жаром  их уговаривал... Крик и
визг,  умолкнувшие  на  минуту, тотчас снова возобновились. "Ну,  ребята", -
сказал  комендант; - "теперь отворяй ворота, бей в барабан.  Ребята! вперед,
на вылазку, за мною!"
     Комендант, Иван Игнатьич и я  мигом очутились  за крепостным валом;  но
обробелый гарнизон не тронулся. "Что ж вы, детушки, стоите?" - закричал Иван
Кузмич.  - "Умирать,  так  умирать: дело  служивое!" В  эту минуту мятежники
набежали  на  нас и  ворвались  в крепость. Барабан  умолк; гарнизон  бросил
ружья; меня сшибли было с  ног,  но я  встал и  вместе с мятежниками вошел в
крепость. Комендант,  раненый  в  голову, стоял  в  кучке  злодеев,  которые
требовали от него ключей. Я бросился  было к нему на помощь: несколько дюжих
казаков схватили меня и связали  кушаками, приговаривая: "Вот ужо вам будет,
государевым ослушникам!" Нас потащили по улицам; жители  выходили из домов с
хлебом и солью. Раздавался колокольный звон. Вдруг  закричали  в  толпе, что
государь на площади  ожидает пленных  и принимает присягу. Народ повалил  на
площадь; нас погнали туда же.
     Пугачев  сидел в креслах на крыльце  комендантского  дома. На  нем  был
красный казацкий кафтан,  обшитый галунами. Высокая соболья шапка с золотыми
кистями  была  надвинута  на его сверкающие глаза. Лицо  его  показалось мне
знакомо. Казацкие старшины окружали его. Отец  Герасим,  бледный и дрожащий,
стоял  у крыльца,  с крестом  в  руках,  и,  казалось, молча  умолял его  за
предстоящие  жертвы.   На   площади  ставили  наскоро   виселицу.  Когда  мы
приближились,   башкирцы  разогнали  народ   и   нас  представили  Пугачеву.
Колокольный звон утих;  настала  глубокая  тишина.  "Который  комендант?"  -
спросил самозванец. Наш урядник выступил из толпы и указал на Ивана Кузмича.
Пугачев грозно взглянул  на старика  и сказал ему: "Как ты смел  противиться
мне, своему государю?" Комендант, изнемогая от раны, собрал последние силы и
отвечал  твердым голосом: "Ты мне не  государь,  ты вор и  самозванец, слышь
ты!"  Пугачев  мрачно нахмурился  и махнул  белым платком. Несколько казаков
подхватили  старого  капитана  и  потащили  к  виселице.  На ее  перекладине
очутился верхом изувеченный башкирец,  которого  допрашивали мы накануне. Он
держал  в  руке веревку,  и  через  минуту увидел я  бедного  Ивана  Куэмича
вздернутого на воздух. Тогда  привели к Пугачеву Ивана Игнатьича. "Присягай"
- сказал ему Пугачев - "государю Петру Феодоровичу!" - Ты нам не государь, -
отвечал Иван Игнатьич, повторяя слова своего  капитана. - Ты, дядюшка, вор и
самозванец!  - Пугачев махнул  опять  платком, и добрый  поручик повис подле
своего старого начальника.
     Очередь была за  мною. Я глядел смело на Пугачева,  готовясь  повторить
ответ великодушных моих товарищей.  Тогда,  к  неописанному моему изумлению,
увидел  я  среди  мятежных  старшин Швабрина,  обстриженного в  кружок  и  в
казацком кафтане. Он  подошел к Пугачеву и сказал ему на ухо несколько слов.
"Вешать его!" - сказал Пугачев, не взглянув уже на меня. Мне накинули на шею
петлю.  Я стал читать  про себя молитву, принося богу искреннее раскаяние во
всех моих прегрешениях и моля его о спасении всех близких моему сердцу. Меня
притащили под виселицу. "Не бось,  не бось", - повторяли мне губители, может
быть,  и  вправду  желая  меня  ободрить. Вдруг  услышал я крик:  "Постойте,
окаянные! погодите!.." Палачи  остановились. Гляжу: Савельич лежит в ногах у
Пугачева.  "Отец родной!" -  говорил  бедный дядька.  -  "Что тебе в  смерти
барского дитяти?  Отпусти его; за него тебе выкуп  дадут;  а  для  примера и
страха ради, вели повесить  хоть  меня старика!"  Пугачев дал знак,  и  меня
тотчас развязали и оставили. "Батюшка наш тебя милует" - говорили мне. В эту
минуту  не могу сказать,  чтоб  я  обрадовался своему избавлению,  не  скажу
однако ж, чтоб я о нем и сожалел. Чувствования мои были слишком смутны. Меня
снова привели к самозванцу и поставили перед ним на колени. Пугачев протянул
мне жилистую свою руку. "Цалуй руку, цалуй руку!" - говорили около  меня. Но
я предпочел  бы  самую лютую казнь  такому подлому  унижению. "Батюшка  Петр
Андреич!" - шептал Савельич, стоя за мною и толкая меня. - "Не упрямься! что
тебе стоит? плюнь да  поцалуй у злод... (тьфу!) поцалуй у него  ручку". Я не
шевелился. Пугачев опустил руку, сказав  с  усмешкою: "Его  благородие знать
одурел от  радости. Подымите его!"  - Меня  подняли и оставили на свободе. Я
стал смотреть на продолжение ужасной комедии.
     Жители начали присягать. Они подходили один за другим, цалуя распятие и
потом  кланяясь  самозванцу.  Гарнизонные  солдаты  стояли  тут  же.  Ротный
портной,  вооруженный  тупыми  своими  ножницами,  резал  у  них  косы. Они,
отряхиваясь,  подходили  к  руке  Пугачева,  который объявлял им  прощение и
принимал  в  свою шайку.  ВсЈ это  продолжалось  около  трех часов.  Наконец
Пугачев встал с кресел и сошел с крыльца  в сопровождении своих старшин. Ему
подвели белого коня, украшенного богатой сбруей. Два  казака  взяли  его под
руки и  посадили  на седло. Он  объявил  отцу Герасиму, что будет  обедать у
него.  В эту минуту раздался женский крик. Несколько разбойников вытащили на
крыльцо Василису Егоровну, растрепанную и раздетую донага. Один из них успел
уже  нарядиться  в  ее  душегрейку. Другие таскали  перины, сундуки,  чайную
посуду, белье  и всю рухлядь.  "Батюшки мои!" - кричала  бедная  старушка. -
"Отпустите душу  на покаяние.  Отцы родные, отведите  меня к Ивану Кузмичу".
Вдруг она взглянула на виселицу и узнала своего мужа. "Злодеи!" -  закричала
она в  исступлении.  - "Что это вы с ним  сделали? Свет ты мой, Иван Кузмич,
удалая  солдатская  головушка! не тронули тебя ни  штыки  прусские,  ни пули
турецкие;  не  в  честном бою  положил ты  свой живот,  а  сгинул от беглого
каторжника!" - Унять  старую  ведьму! -  сказал  Пугачев. Тут  молодой казак
ударил ее саблею  по голове, и она упала мертвая на ступени крыльца. Пугачев
уехал; народ бросился за ним.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15