Литературная радуга

ГЛАВА VIII. НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ.

Незваный гость хуже татарина.
     Пословица.
     Площадь  опустела. Я всЈ  стоял  на одном месте, и не  мог  привести  в
порядок мысли, смущенные столь ужасными впечатлениями.
     Неизвестность о судьбе Марьи Ивановны пуще всего меня мучила. Где  она?
что с нею? успела ли спрятаться? надежно ли ее убежище?.. Полный  тревожными
мыслями, я  вошел  в  комендантской  дом... ВсЈ  было пусто; стулья,  столы,
сундуки  были  переломаны;  посуда перебита; всЈ  растаскано.  Я  взбежал по
маленькой лестнице,  которая вела в  светлицу, и в первый раз отроду вошел в
комнату  Марьи  Ивановны. Я увидел ее  постелю, перерытую разбойниками; шкап
был  разломан и ограблен; лампадка теплилась  еще  перед  опустелым кивотом.
Уцелело  и  зеркальцо,  висевшее в  простенке... Где  ж  была  хозяйка  этой
смиренной,  девической  кельи?  Страшная  мысль  мелькнула  в  уме  моем:  я
вообразил  ее в  руках у разбойников...  Сердце  мое  сжалось. . . Я горько,
горько  заплакал,  и громко  произнес  имя  моей любезной...  В  эту  минуту
послышался легкий шум, и из-за шкапа явилась Палаша, бледная и трепещущая.
     "Ах,  Петр  Андреич!"  -  сказала она, сплеснув руками. - "Какой денЈк!
какие страсти!.."
     - А Марья Ивановна? - спросил я нетерпеливо, - что Марья Ивановна?
     "Барышня   жива"   -  отвечала  Палаша.  -   "Она  спрятана  у  Акулины
Памфиловны".
     - У попадьи! - вскричал я с ужасом. - Боже мой! да там Пугачев!..
     Я бросился вон из  комнаты, мигом очутился на улице и опрометью побежал
в дом свещенника, ничего не видя и не чувствуя. Там раздавались крики, хохот
и песни... Пугачев пировал с своими товарищами. Палаша прибежала туда же  за
мною. Я  подослал  ее  вызвать  тихонько Акулину  Памфиловну.  Через  минуту
попадья вышла ко мне в сени с пустым штофом в руках.
     - Ради бога! где Марья Ивановна? - спросил я с неизъяснимым волнением.
     "Лежит,  моя  голубушка, у  меня  на кровати,  там  за  перегородкою" -
отвечала попадья. - "Ну, Петр Андреич, чуть было не стряслась беда, да слава
богу,  всЈ  прошло благополучно: злодей только что уселся обедать, как  она,
моя бедняжка, очнется да застонет!.. Я так и обмерла. Он услышал: "А кто это
у тебя охает, старуха?" Я вору в пояс:  племянница моя, государь; захворала,
лежит,  вот  уж другая  неделя.  - "А молода  твоя  племянница?"  -  Молода,
государь. - "А покажи-ка мне, старуха, свою племянницу". - У меня сердце так
и йокнуло, да  нечего было делать.  - Изволь,  государь;  только девка-то не
сможет встать и  придти к твоей милости. -  "Ничего, старуха, я и сам  пойду
погляжу". И  ведь  пошел  окаянный  за перегородку;  как  ты  думаешь!  ведь
отдернул  занавес, взглянул  ястребиными своими глазами!  - и ничего...  бог
вынес!  А веришь ли,  я и  батька мой так  уж и приготовились к мученической
смерти.  К счастию, она,  моя  голубушка,  не узнала  его. Господи  владыко,
дождались  мы  праздника!  Нечего  сказать!  бедный   Иван  Кузмич!  кто  бы
подумал!..  А Василиса-то Егоровна? А Иван-то Игнатьич? Его-то за что?.. Как
это вас пощадили?  А каков Швабрин, Алексей Иваныч? Ведь остригся в кружок и
теперь у нас тут же с ними пирует! Проворен, нечего сказать! А как сказала я
про больную  племянницу, так он,  веришь  ли, так взглянул  на меня, как  бы
ножом  насквозь; однако не  выдал,  спасибо  ему и за  то". -  В эту  минуту
раздались  пьяные крики гостей и голос отца Герасима.  Гости требовали вина,
хозяин  кликал  сожительницу.  Попадья расхлопоталась. "Ступайте себе домой,
Петр Андреич", - сказала  она; - "теперь не до вас;  у злодеев попойка идет.
Беда,  попадетесь  под пьяную  руку.  Прощайте, Петр Андреич. Что  будет, то
будет; авось бог не оставит!"
     Попадья ушла.  Несколько успокоенный, я отправился к себе на  квартиру.
Проходя мимо площади, я увидел  несколько башкирцев, которые теснились около
виселицы  и  стаскивали  сапоги  с  повешенных;  с  трудом удержал  я  порыв
негодования,  чувствуя   бесполезность  заступления.   По  крепости   бегали
разбойники,  грабя  офицерские дома. Везде  раздавались  крики  пьянствующих
мятежников. Я пришел домой. Савельич встретил меня у порога. "Слава богу!" -
вскричал он, увидя меня. -  "Я было думал, что злодеи опять тебя подхватили.
Ну, батюшка Петр  Андреич! веришь  ли?  всЈ  у  нас  разграбили,  мошенники:
платье, белье, вещи, посуду - ничего не оставили. Да что уж! Слава богу, что
тебя живого отпустили! А узнал ли ты, сударь, атамана?".
     - Нет, не узнал; а кто же он такой?
     "Как, батюшка? Ты и позабыл того пьяницу, который выманил у тебя  тулуп
на постоялом  дворе? Зайчий тулупчик совсем  новЈшенький, а он,  бестия, его
так и распорол, напяливая на себя!"
     Я  изумился.  В  самом  деле  сходство  Пугачева с  моим  вожатым  было
разительно.  Я  удостоверился,  что Пугачев  и он были одно и то же  лицо, и
понял тогда причину пощады, мне оказанной. Я не мог не подивиться  странному
сцеплению обстоятельств; детский тулуп, подаренный бродяге, избавлял меня от
петли,  и  пьяница,  шатавшийся  по  постоялым  дворам,  осаждал крепости  и
потрясал государством!
     "Не  изволишь ли  покушать?" -  спросил  Савельич, неизменный  в  своих
привычках. - "Дома ничего нет; пойду, пошарю, да что-нибудь тебе изготовлю".
     Оставшись один,  я  погрузился в  размышления.  Что  мне  было  делать?
Оставаться в крепости, подвластной злодею, или  следовать за его шайкою было
неприлично офицеру. Долг требовал, чтобы я явился туда, где служба моя могла
еще быть полезна отечеству  в настоящих,  затруднительных обстоятельствах...
Но  любовь  сильно советовала мне  оставаться при Марьи Ивановне  и  быть ей
защитником и покровителем. Хотя я и предвидел скорую и  несомненную перемену
в  обстоятельствах, но всЈ же не мог  не  трепетать, воображая опасность  ее
положения.
     Размышления  мои  были  прерваны  приходом  одного из казаков,  который
прибежал с объявлением, "что-де великий государь требует тебя к себе". - Где
же он? - спросил я, готовясь повиноваться.
     "В  комендантском"  -  отвечал  казак.  -  "После  обеда  батюшка   наш
отправился в баню, а теперь отдыхает.  Ну, ваше благородие, по всему  видно,
что  персона знатная:  за  обедом  скушать изволил двух  жареных поросят,  а
парится  так жарко,  что и Тарас  Курочкин не  вытерпел,  отдал веник  Фомке
Бикбаеву,  да насилу  холодной  водой откачался.  Нечего сказать: все приемы
такие важные... А в бане, слышно, показывал царские свои знаки на грудях: на
одной двуглавый орел, величиною с пятак, а на другой персона его".
     Я не почел нужным  оспоривать мнения казака и с ним вместе отправился в
комендантской  дом, заране воображая себе свидание  с Пугачевым,  и стараясь
предугадать, чем оно кончится. Читатель легко может себе представить, что  я
не был совершенно хладнокровен.
     Начинало смеркаться, когда пришел я  к комендантскому дому.  Виселица с
своими  жертвами  страшно чернела. Тело бедной комендантши  всЈ еще валялось
под  крыльцом, у  которого  два  казака стояли на  карауле. Казак, приведший
меня,  отправился про меня доложить, и  тотчас же воротившись ввел меня в ту
комнату, где накануне так нежно прощался я с Марьей Ивановною.
     Необыкновенная картина мне представилась: за столом, накрытым скатертью
и  установленным  штофами  и  стаканами, Пугачев и  человек  десять казацких
старшин сидели, в шапках и цветных рубашках, разгоряченные вином, с красными
рожами  и блистающими  глазами. Между ими  не  было ни  Швабрина, ни  нашего
урядника, новобраных изменников.  "А,  ваше благородие!"  - сказал  Пугачев,
увидя меня. - "Добро пожаловать; честь и место, милости просим". Собеседники
потеснились. Я молча сел на краю стола. Сосед мой, молодой казак, стройный и
красивый,  налил  мне стакан  простого вина, до  которого  я  не коснулся. С
любопытством стал  я  рассматривать сборище. Пугачев на первом  месте сидел,
облокотясь  на  стол и подпирая черную бороду  своим широким кулаком.  Черты
лица его, правильные и довольно приятные,  не изъявляли ничего свирепого. Он
часто  обращался  к человеку  лет  пятидесяти, называя  его  то  графом,  то
Тимофеичем, а иногда  величая его дядюшкою. Все обходились  между собою  как
товарищи,   и   не  оказывали  никакого   особенного   предпочтения   своему
предводителю.  Разговор шел  об утреннем приступе, об успехе возмущения и  о
будущих действия. Каждый хвастал, предлагал свои мнения и свободно оспоривал
Пугачева. И на сем-то странном  военном совете решено было идти к Оренбургу:
движение дерзкое,  и  которое чуть было не  увенчалось бедственным  успехом!
Поход был  объявлен  к завтрешнему  дню.  "Ну, братцы", -  сказал Пугачев  -
"затянем-ка  на сон грядущий мою любимую песенку. Чумаков! начинай!" - Сосед
мой затянул тонким  голоском  заунывную бурлацкую  песню,  и все  подхватили
хором:
     Не шуми, мати зеленая дубровушка,
     Не мешай мне доброму молодцу думу думати.
     Что заутра мне доброму молодцу в допрос идти
     Перед грозного судью, самого царя.
     Еще станет государь-царь меня спрашивать:
     Ты скажи, скажи, детинушка крестьянский сын,
     Уж как с кем ты воровал, с кем разбой держал,
     Еще много ли с тобой было товарищей?
     Я скажу тебе, надежа православный царь,
     Всее правду скажу тебе, всю истину,
     Что товарищей у меня было четверо:
     Еще первый мой товарищ темная ночь,
     А второй мой товарищ булатный нож,
     А как третий-то товарищ, то мой добрый конь,
     А четвертый мой товарищ, то тугой лук,
     Что рассыльщики мои, то калены стрелы.
     Что возговорит надежа православный царь:
     Исполать тебе, детинушка крестьянский сын,
     Что умел ты воровать, умел ответ держать!
     Я за то тебя, детинушка, пожалую
     Середи поля хоромами высокими,
     Что двумя ли столбами с перекладиной.
     Невозможно   рассказать,   какое   действие   произвела  на   меня  эта
простонародная песня про виселицу, распеваемая людьми, обреченными виселице.
Их грозные лица, стройные  голоса,  унылое выражение, которое  придавали они
словам и без того  выразительным, - всЈ потрясало меня  каким-то пиитическим
ужасом.
     Гости выпили еще по стакану, встали изо стола и простились с Пугачевым.
Я хотел за ними последовать, но Пугачев  сказал мне: "Сиди;  я хочу  с тобою
переговорить". - Мы остались глаз на глаз.
     Несколько минут продолжалось обоюдное наше молчание. Пугачев смотрел на
меня пристально, изредко прищуривая  левый  глаз с  удивительным  выражением
плутовства  и насмешливости.  Наконец он засмеялся, и  с такою  непритворной
веселостию, что и я, глядя на него, стал смеяться, сам не зная чему.
     "Что,  ваше благородие?" -  сказал он  мне. - "Струсил  ты,  признайся,
когда молодцы  мои  накинули  тебе веревку на  шею?  Я чаю,  небо с  овчинку
показалось... А покачался бы на перекладине, если бы не твой слуга. Я тотчас
узнал старого хрыча. Ну, думал ли ты, ваше благородие,  что человек, который
вывел  тебя  к умету,  был сам великий  государь? (Тут он  взял на себя  вид
важный и таинственный.) Ты крепко передо мною виноват" - продолжал он; - "но
я помиловал тебя за твою добродетель, за то, что ты оказал мне услугу, когда
принужден я был скрываться от своих недругов. То ли еще увидишь! Так ли  еще
тебя  пожалую,  когда получу  свое государство! Обещаешься ли служить мне  с
усердием?"
     Вопрос  мошенника  и его  дерзость показались мне так забавны, что я не
мог не усмехнуться.
     "Чему ты усмехаешься? - спросил он меня нахмурясь. - "Или ты не веришь,
что я великий государь? Отвечай прямо".
     Я  смутился:  признать бродягу государем - был  я  не в состоянии:  это
казалось мне  малодушием непростительным. Назвать его  в  глаза обманщиком -
было  подвергнуть себя погибели; и  то,  на что был я готов под виселицею  в
глазах всего народа  и  в  первом  пылу  негодования,  теперь  казалось  мне
бесполезной  хвастливостию. Я колебался. Пугачев  мрачно  ждал моего ответа.
Наконец (и еще ныне  с самодовольствием  поминаю  эту минуту) чувство  долга
восторжествовало  во  мне  над  слабостию  человеческою. Я отвечал Пугачеву:
Слушай; скажу тебе всю правду. Рассуди, могу ли я  признать в тебе государя?
Ты человек смышленый: ты сам увидел бы, что я лукавствую.
     "Кто же я таков, по твоему разумению?"
     - Бог тебя знает; но кто бы ты ни был, ты шутишь опасную шутку.
     Пугачев взглянул на меня  быстро. "Так  ты не  веришь", - сказал  он, -
"чтоб я был  государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве  нет удачи удалому?
Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал? Думай  про меня что хочешь, а
от меня  не отставай.  Какое тебе дело  до  иного-прочего? Кто  ни поп,  тот
батька. Послужи мне  верой и правдою, и  я тебя пожалую и в фельдмаршалы и в
князья. Как ты думаешь?"
     - Нет, -  отвечал я  с твердостию. - Я  природный  дворянин; я присягал
государыне императрице:  тебе служить  не могу. Коли ты в самом деле желаешь
мне добра, так отпусти меня в Оренбург.
     Пугачев задумался.  "А коли отпущу" - сказал он - "так обещаешься ли по
крайней мере против меня не служить?"
     - Как могу  тебе в этом обещаться?  - отвечал я. - Сам знаешь,  не  моя
воля:  велят  идти против  тебя  -  пойду,  делать  нечего.  Ты  теперь  сам
начальник; сам требуешь повиновения от своих. На что  это будет похоже, если
я от  службы откажусь,  когда  служба моя понадобится? Голова  моя  в  твоей
власти:  отпустишь меня - спасибо; казнишь - бог тебя судья; а я сказал тебе
правду.
     "Моя  искренность поразила Пугачева.  "Так и быть" -  сказал он,  ударя
меня по плечу. - "Казнить так казнить, миловать так миловать. Ступай себе на
все четыре стороны и делай что хочешь.  Завтра приходи со мною проститься, а
теперь ступай себе спать, и меня уж дрема клонит".
     Я оставил Пугачева и вышел на улицу. Ночь  была тихая и морозная. Месяц
и звезды  ярко  сияли,  освещая  площадь и  виселицу. В  крепости  всЈ  было
спокойно  и  темно.  Только  в кабаке  светился  огонь и  раздавались  крики
запоздалых  гуляк.  Я  взглянул  на  дом  священника.  Ставни и вороты  были
заперты. Казалось всЈ в нем было тихо.
     Я  пришел к  себе на  квартиру, и нашел Савельича,  горюющего  по  моем
отсутствии. Весть о  свободе  моей обрадовала его несказанно.  "Слава  тебе,
владыко!" - сказал  он  перекрестившись.  - "Чем  свет  оставим  крепость  и
пойдем, куда глаза глядят. Я тебе кое-что заготовил; покушай-ка, батюшка, да
и почивай себе до утра, как у Христа за пазушкой".
     Я последовал его совету и,  поужинав  с  большим  аппетитом, заснул  на
голом полу, утомленный душевно и физически.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15