Литературная радуга

     Июньский день ещё только собирался вылить на землю весь свой зной, а обитатели двора уже забились от жары кто куда. В будке шумно дышал, широко раскрыв пасть и вывалив язык, Бобик.  Куры сгрудились у северной стены сарая в пыльных ямах и сидели, нахохлившись, зевая клювами. Даже воробьи распушились под стрехой и были сумрачны. В хате впрочем, из отворённых настежь, да так и оставленных дверей которой прокултыхал Виктор, было сейчас приятно прохладно. Чем не преминула воспользоваться и пронырнула внутрь вороватая соседская кошка.  А хозяин, бездумно свернувший за угол и побредший через огород зноя не чувствовал. Он ничего не чувствовал. И не замечал. Ни попадавшихся под ноги сначала тазов и кормушек, а потом бурьяна сменившегося калмыгами. Ни пота, струившегося сквозь быстро покрывшую путника пыль. Ни даже привычной боли в натираемой «совковым» протезом культи левой ноги. Зябли лишь обрубки рук да подёргивалась искорёженная левая часть лица. Он брел, куда глаза глядят. Собственно и глаз-то был один, уцелевший правый. Но и он, как предостерегали госпитальные эскулапы, с полгода как стремительно терял зрение. Чёрт его дёрнул тогда завербоваться в «горячую точку»! нужны были деньги молодой семье, а где их в колхозе возьмёшь? Но вот взрыв обрушил все надежды. Кабинеты, привечавшие ранее зазывным лицом отчуждающе - холодно поворачивались спинами. Сначала были ещё страховые деньги. И он как мог, суетился по хозяйству. Но потом стало быстро всё ухудшаться. И полгода назад, по осени, жена решила на зиму съездить в город к сестре. На заработки. И дочку взяла. Предполагалось до весны. По первости часто писала. И интересно. Потом всё реже – работа! Сегодня утром с радостью в сердце выковыривал из конверта единственное за последний месяц и потому особенно долгожданное письмо. Пристроившись на табурет, надвинул на любовно разглаженный листок огромную, с чайное блюдце, лупу. Когда-то, в отрочестве, выжигал ею на скамейках всяческую блажь да воспламенял восхищённой детворе сухонькие палочки или костерки. А теперь вот без неё и не почитаешь! Написано было совсем мало: «Здравствуй Витя! Извини, но я тут встретила другого человека. Машутка его любит, он ей конфеты приносит. Не жди нас. Живи, как сможешь. И если сумеешь, прости». В голове перепойно задвоилось, и он, зачем-то, принялся осматривать конверт: а вдруг почтальонка ошиблась? И хотя всё было верно, и адрес его, и почерк жены он знал отлично, но сознание силилось уберечь организм от обвального потрясения. Он аккуратно и тщательно, как делал всё, свернул послание, сунул кое-как в штаны и неуклюже переместился на диван. И тут его прошибло. По членам пробежал озноб, подкатила тошнота, язык словно отсох. А затем его затрясло. Жизнь, ещё с утра необходимая в своей нужности кому-то безжалостной холодностью привычного хирурга обрезала пуповину к близким людям… но привыкшее бороться тело уже начало рефлекторно сопротивляться душевной боли движением. И потому он бессознательно поковылял сначала известной органам чувств дорогой, а там и попросту, куда глаза глядят. Вернее, уже один, да и тот никчёмный!
 
     Брёл он вначале бестолково-петлистой просёлком, потом пересёк овраг и поле за ним, когда натруженный ходьбой организм, заглушенный ранее мукой гормонов «пережёг» их, наконец, и напомнил о себе. Культя до сукровици истёрлась в протезе. Вторая нога дрожала от выпавшей ей почти удвоенной нагрузки. Ныла поясница от противоестественной перекладки веса. Также машинально добрёл он до полянки в случившемся лесочке и заученно выбрал подходящее для передыха местечко. Вся утренняя тяжесть малость отпустила, дав некоторый простор мыслям. И они обычно деловито выстроились в дальнейшую перспективу. Виктор осмысленно за это время впервые осмотрелся. И себя оглядел. «К чему жить? Найти подходящее дерево и верёвку. Тут никто не помешает». Он досадливо поморщился. Деревьев хоть отбавляй, а вот с верёвкой напряг! Как был дома, так и ушёл, кто ж знал, что вешаться понадобится? Никакого ножа, чтоб зарезаться, тоже не обнаружилось. Обрубок руки лишь обжёгся крапивно о ненавистный клочок бумаги в кармане. В решимости расквитаться с жизнью Виктор ещё тщательнее обследовал окрестности. Он никогда не оставлял дела не выполненным и тут собирался идти до конца. Буквально. Метрах в пяти, на фоне светлой дубовой коры его внимание привлекла какая-то извивающаяся струйка. Чуть выше человеческого роста. Лучше подслеповатый глаз, сколько не тяни шею, возможности разглядеть не давал. Пришлось, кривясь от боли вставать и хромать ближе. Но не зрение, а слух принёс недостающую информацию через тройку шагов. А мозг услужливо сложил всё в кучу, переварил и дал ответ – пчёлы! Дикие. Чуть помедлив, выдал и решение основной сейчас для инвалида задачи. И он, нисколько не раздумывая более, стянул с себя всю одежду и, кое-как цепляясь всем, чем возможно, за, к его облегчению, корявый сучковатый ствол дерева, опираясь на его соседей, сдирая не нужную уже кожу и не чувствуя уже боли полез к дуплу. Насекомые, пока он не пересёк некой границы, равнодушно облетали его. Потом, когда он взялся неуклюже расширять лаз, набросились, защищая своё жилище. Укусы посыпались лавиной, лицо и тело вначале пылали и неимоверно чесались. Но вскоре одеревенели и уже не прибавляли страданий. Да он и отковырнул уже значительную часть стенки вниз. Оттуда хлынул целый клуб новых бойцов, но Виктор, теряя последние силы и сознание, отчаянно бросил себя навстречу. Перевалившись через пролом он, падая, задел правой стороной лица, плечом нечто мягкое, податливое, тёплое и липкое. Затем свет померк и через не определённое время он вдруг вынырнул в каком-то переплетении светящихся белых нитей или трубочек в бесконечности. Он же был не более комарика среди паутины. Иногда он, неосторожно прикасаясь к этим безобидным с виду нитям словно получал удар током. Когда слабое пощипывание, иногда хорошую встряску с зудом и гулом в голове. Он ничего не думал. Просто плавал в этой среде хаотично, не осмысленно. Никаких иных ощущений, кроме перечисленных также не было. И времени не было. Незаметно постепенно нити как-то стали истончаться, тускнеть. Мрак же вокруг них, напротив, сереть. Тело будто издалека потихоньку возвращало чувства. Сначала народился гул, за ним запахи, вкус, а там осязание и ориентировка верх-низ. То есть ноги сами естественно приняли нужное положение. И как-то это всё спокойно, уверенно, привычно, по-домашнему уютно, по матерински заботливо. Вскоре Виктор ощутил, и знал это наверняка, спиной тёплую, заботливо шершавую кору дерева. А грудь, ноги и руки, лицо нежно ласкало солнце. Было покойно, радостно и надёжно вот так сидеть. Захотелось открыть глаза, веки дрогнули, и полумрак взорвался вспышкой света. Он сморгнул несколько раз, пока зрение не приспособилось и без испуга, напротив умиротворённо, как само собой разумеющееся, наблюдал следующую картину. Нагой, он расслабленно, раскинув руки и ноги, сидел прислонясь к дубу. Вокруг суетились пчёлы. Все они были заняты. Одни подлетали к его рту и что-то полужидкое осторожно оставляли в щели меж губ, чего он инстинктивно периодически втягивал в рот и глотал. Другие несколькими компактными, организованными клубами сгрудились на остатках рук, оторванной ноги и развороченного лица. Глазница и сам глаз уже каким-то непостижимым образом уже были ими восстановлены, и неудавшийся самоубийца через мельтешащие лапки и крылышки маленьких тружениц-волшебниц прекрасно им видел! Они и другой починили! ни страха, ни удивления не возникало, будто так и должно быть. Поэтому он с проснувшимся нетерпеливым любопытством, осторожно, чтобы ненароком не побеспокоить новых друзей скосил глаза вниз. На руки и ноги. Поскольку ощущал там лёгкий приятный зуд. Иногда с покалыванием, но чаще с периодически сменяющимися теплом и холодком. Левая рука почти готова, правая еще не имела лишь кончиков пальцев. А ногу чудо - строительницы уже нарастили почти до щиколотки! Его движение не осталось незамеченным. Равномерно-рабочий гул тревожно завибрировал, он почувствовал лёгкий укол в шею и вновь уплыл в мир мрака и ярких нитей.
 
     Вновь он очнулся уже перед заходом солнца, и оно на излёте дарило ему прощальные лучи. Над ним равномерно гудел в разорённом дупле рой, совершенно утративший интерес к нему. Им необходимо было исправить учинённый разгром и восстановить жилище. Какое-то время Виктор напрягал память в тщете что-либо понять. Он же инвалид?! Ну да, вон брюки с подшитой штаниной и куртка с укороченными рукавами! Значит, всё-таки пчёлы? Никак в голове не умещается понимание произошедшего! наконец седалище напомнило о необходимости сменить положение, и он осторожно привстал. Пчёлы угрожающе зажужжали, словно и не они ремонтировали его недавно! Пришлось ждать солнечного захода и пчелиного отбоя. В тёплых летних сумерках Виктор осторожно оделся, на скорую руку вернув костюму, первоначальный вид и, сунув под мышку протез – не нужен, но не бросать же тут! – ещё раз запоминающе осмотрелся. Решил, что поставит здесь часовенку.
 
     Через неделю он вошёл в квартиру сестры своей жены. Дочка, занятая «Гулливером», расширив радостные глазенки, выхватила конфету изо рта, швырнула на стол и, соскочив с табурета, по детски подскакивая, бросилась к нему, раскинув для объятий ручонки: - Папа! Папочка приехал! – и затараторила взахлёб, стремясь всю свою детскую радость встречи втиснуть в быстроту слов. Будто кто-то вот сейчас вновь отнимет дорогого ей человека. И получалось взахлёб, обрывками слов, которые начинались, но тут же на язык претендовали новые, кажущиеся более важными! Только личико её выражало стремительной мимикой все её чувства гораздо яснее слов! А жена стояла в углу растерянная, смущённая и удивлённая не веря своим глазам…
 
     Интересно, наверное, что же было дальше? А ничего! Живут все вместе, как и прежде. Это в книжках там ревность, месть и тому подобная белиберда. Жизнь зачастую проще. И мудрее. Он её по-прежнему любит и все, поэтому простил. И она его любит. То, что, было, сделала она вопреки своему чувству, подчиняясь материнскому инстинкту. Ребёнку нужен отец. Но всё же родной-то отец куда лучше!!!

© Сергей Трунов
© www.raduga.cc